Мужик, с которым я пустила корни

Порыв бурана рванул створку за его спиной. Я дотянулась до края двери и удерживала ее, пока Кирилл возвращался с охапкой березовых поленьев. Когда он переступил порог, потянула дверь на себя.

Он сбросил дрова у печи, задвинул щеколду и с уважительным прищуром посмотрел на меня:

— Боец. Даже на одной ноге оборону держишь.

Кирилл достал из шкафчика сухое полотенце и шерстяные носки. Опустился передо мной, положил мои ноги на свои бедра и промокнул влагу. Затем укутал ступни полотенцем, накрыл ладонями.

Я смотрела на его большие ладони поверх полотенца. На костяшках темнели мелкие ссадины, у ногтя осталась полоска масла. Совсем недавно эти руки управляли тяжелой машиной, а теперь так осторожно согревали меня. Кирилл придерживал мои пятки на своем колене, разглаживал ткань у щиколоток. Я ощущала тепло даже сквозь полотенце и ловила себя на желании, чтобы он задержал пальцы еще на миг. Постепенно ступни закололо. Я вздохнула, расправляя сведенные плечи, и перестала прятать от него взгляд.

— Ну как? — негромко спросил он, заглядывая мне в лицо.

— Колется.

— Хорошо. Подождем еще немного.

Мокрая блузка под кофтой липла к лопаткам, вызывая новый приступ озноба. Мне нужно было переодеться, но мучительный стыд сковал язык: как обнажиться перед чужим мужчиной в одной комнате?

Кирилл поднялся, заметив, как я одергиваю мокрую кофту. Подошел к вешалке, снял длинный овчинный тулуп и задернул плотную холщовую занавеску в углу:

— Скидывай все сырое за ширму, Ангелина. Тулуп дедовский, чистый, теплый. Я смотрю в огонь.

Я торопливо сбросила мокрую одежду за перегородкой и закуталась в овчину. Мех щекотал шею. Я прижала ладони под мышками и впервые за эту ночь смогла глубоко вдохнуть.

Когда я вышла, полы тулупа волочились по полу, путаясь в ногах, а голова кружилась от накатившей слабости. Кирилл бережно поддержал меня под локоть, усадил к кедровому столу, подставил под ноги войлочную колобашку и придвинул тяжелую глиняную кружку, от которой поднимался ароматный пар:

— Пей мелкими глотками. Тут чага, смородиновый лист и саянский золотой корень. Отогреешься — и сил прибавится.

Я сделала глоток обжигающего, терпкого взвара, чувствуя, как внутри распускается живое золотое тепло.

Кирилл проверил, просохли ли мои вещи, и вернулся к сковороде. Я осталась сидеть с кружкой в ладонях.

В топке потрескивали дрова. Пахло жареной картошкой с луком и сушеными белыми грибами. В картонном коробке на краю стола посапывал Кедрик. Кирилл переложил его туда вместе с шапкой и укрыл байкой.

Чувствуя себя неловко в роли барыни, я попыталась встать со скамьи, чтобы помочь с хлебом. Но длинные полы тулупа распахнулись, обнажив голое колено. Я вспыхнула до корней волос и судорожно запахнула овчину. Кирилл подошел, мягко положил тяжелую ладонь мне на плечо, заставляя сесть обратно:

— Сиди, гостья. На моей кухне командует хозяин. Твоя задача сегодня — отогреться.

Я послушно опустилась на лавку, пряча смущенную улыбку: впервые в жизни мне было искренне приятно подчиниться чужой сильной заботе.

— Я сейчас соленья из прируба принесу, — Кирилл взял фонарь и вышел в холодный бревенчатый ледник за сенями.

Сквозняк пронесся по сеням, тяжелая дверь прируба захлопнулась. Нижний край врезался в наледь на пороге. Я услышала, как Кирилл толкнул ее изнутри, потом еще раз — дерево скрипело, створка оставалась на месте.

— Кирилл! — крикнула я, подбегая к сеням.

— Заело намертво, Ангелина! — донесся глухой голос из-за толстых плах. — Наледь под порогом вспучило, коробку перекосило! В углу у дровника пешня стоит, поддень косяк снизу у скобы!

Я выскочила в сени босиком. Холодный настил обжег ступни, полы тулупа путались у пяток. Кирилл снова ударил в дверь — я схватила пешню у дровника, вогнала жало под ледяной валик. Железо скользнуло. Я переставила его ближе к скобе, прижала черенок к груди и навалилась всем телом. — Еще раз, Кирилл! Сейчас! Он толкнул дверь здоровым плечом. Лед хрустнул, пешня ушла глубже, створка со скрипом распахнулась. Я едва успела отступить, крепко держась за черенок.

На пороге стоял Кирилл с берестяным туеском в руках. Оглядев меня, он с тревогой и теплотой покачал головой:

— Шустрая ты, архитектор. На ледяной пол босиком выскочила… А ну живо к печке!

Он вернулся в горницу следом, задвинул засов и поставил на стол дымящуюся чугунную сковороду. Золотистая картошка шкворчала на топленом масле, перемешанная с мясистыми ломтиками боровиков.

— В Москве я после шести не ем, тем более жареное на масле, — попыталась слабо возразить я, глядя на деревянную ложку.

— А здесь мороз и ночная вахта на ветру, — усмехнулся Кирилл в бороду. — Твоему телу нужно топливо. Ешь, не обижай хозяина.

Я зачерпнула горячую картофелину с грибом. От первого же кусочка во рту взорвался такой невероятный, сочный лесной вкус, что столичные диетические догмы мгновенно рассыпались в прах.

Затем Кирилл открыл туесок. Наколол на деревянную вилочку хрустящий, упругий соленый груздь, густо политый деревенской сметаной, и осторожно поднес к моим губам:

— Попробуй. Засолка моей матери — на смородиновом листе с вишневым прутом.

Я приняла гриб с его руки. Плотная мякоть со смолистым чесночным холодком и нежнейшей сметаной дарила такой гастрономический восторг, что я зажмурилась от наслаждения.

Закончив ужин, я перевела взгляд на дощатые полки в углу. Там стояли фундаментальные тома Тимирязевской академии, монографии по почвоведению и лесоводству на немецком языке:

— Ты и по-немецки читаешь? — Я провела пальцем по корешку. — Кирилл, почему ты остался здесь, среди болот и тайги?