Таёжный мужик. Контракт на двоих

Фёдор натянул свитер, убрал посуду и принес налобные фонари. Я поправила гетры и взялась за его локоть.

Мы свернули в потайной наклонный штрек, уходящий вглубь гранитного монолита. С каждым шагом воздух становился все теплее, наполняясь шепотом струящейся воды и клубами белого пара.

На крутом повороте нога в войлочной чуне поехала по влажному известковому натеку. Я вскрикнула, теряя равновесие над темным провалом, но Фёдор мгновенно подхватил меня под мышки, оторвал от пола и бережно перенес через каменный порог, опустив на сухую базальтовую плиту у кромки природного бассейна.

Перед нами открылся величественный купольный грот. В каменной чаше плескалась хрустальная, кристально-чистая заводь, на дне которой мягко мерцали черные шунгитовые плиты. Я с опаской опустила пальцы в воду: она оказалась шелковистой, ласковой и горячей. На стене виднелись трубы теплообменника. Фёдор заметил мой взгляд: — Родниковая. Грею от генератора, чтобы тепло зря в трубу не уходило.

На мгновение внутри шевельнулась паника: мы одни в полумраке замкнутой пещеры, вдали от всего мира. Фёдор развернул широкое льняное полотно на деревянной перекладине, создавая надежную ширму, и отвернулся к каменной полке, доставая массивный кедровый ушат и брусок натурального мыла на березовом дегте.

Сбросив фланелевую рубаху, я села на деревянную скамью у кромки, оставив перевязанную ногу на сухом полотенце. Фёдор поставил рядом ушат теплой воды. Я омыла лицо, грудь, руки. Живительное тепло отпускало сведенные мышцы, по телу разлилась истома. Я попыталась зачерпнуть воду, чтобы смыть въевшуюся в лопатки гранитную пыль, но ноющее плечо прострелило острой болью от недавнего ушиба.

Фёдор услышал мой судорожный вздох. Взяв тяжелый кедровый ковш, он опустился на одно колено у кромки купели: — Позволь мне. Не дергайся.

Широкая, щедрая струя теплой воды хлынула на мои плечи и шею, унося серые потеки каменной пыли. Затем его пальцы, взбив густую пену с терпким ароматом березового дегтя и смолы, мягко коснулись напряженных трапециевидных мышц у основания моей шеи.

Электрическая дрожь прошила меня от затылка до кончиков пальцев ног. Я невольно запрокинула голову, прижавшись мокрым затылком к его предплечью. Фёдор замер на долю секунды, его дыхание стало глубоким и прерывистым. Провел ладонью от шеи к здоровому плечу; ушибленное только осторожно омыл. Я прижалась к нему сильнее, позволяя себе эту слабость.

В клубах теплого пара звенела наэлектризованная тишина, нарушаемая лишь мерным плеском родника и нашим учащенным дыханием. Я повернула лицо, встретившись с его темными, расширенными зрачками, в которых мерцал отблеск фонаря. Я задержала его взгляд. Он опустил ковш на камень и остался рядом — так близко, что мне хотелось коснуться его губ.

Когда я медленно поднялась со скамьи, Фёдор распахнул сухое льняное полотно, перехватил меня за талию и прижал к своей груди, укутывая в плотную ткань. Прижимаясь к его сильному, горячему телу, я впервые почувствовала себя по-настоящему желанной, прекрасной и защищенной от любых бурь внешнего мира.

Он подал мне сухую рубаху и отвернулся. Я затянула на талии пояс, надела носки и чуни и вошла вслед за Фёдором в центральную производственную штольню. Под мягким золотисто-розовым сиянием сотен светодиодных агроламп рядами уходили вдаль безупречно выстроенные стеллажи из темной лиственницы. На термометре у входа было двенадцать градусов. Воздух пьянил чистейшим ароматом соснового бора.

Я взяла плетеный короб и потянулась к тугому боровику, намереваясь привычно выкрутить его из субстрата. Фёдор мягко перехватил мое запястье: — Стой. Потянешь с комом — разворошишь весь субстрат. Срезай у основания и береги соседние грибы.