Мужик, ради которого я заложила ателье

Я падала на холодный пол.

Арсений подхватил меня под колени и спину, бережно прижимая к широкой, обжигающе горячей груди. Он сделал два широких шага к пылающему каменному очагу, опустился на колени на мягкий войлочный ковер и бережно усадил меня к себе на бедро, укрывая тяжелой шерстяной тканью.

Его огромные, грубые ладони накрыли мои ледяные, дрожащие, стертые до мяса пальцы.

— Всё позади, Василиса, — произнес он низким, густым голосом, от вибрации которого внутри меня оттаяла последняя замерзшая струна. — Буря осталась за дверью. В моем доме тебя больше никто не посмеет тронуть. Ты в безопасности.

Я потянулась к примерзшей пуговице, и он перехватил мое запястье:

— Сиди. Я сам.

Глава 3. Белое золото

Арсений пересадил меня на низкую лавку возле очага. В просторной каменной горнице коша гудело пламя. Очаг из дикого слоистого сланца дышал сухим, упоительным жаром, а меня все еще сотрясал жестокий озноб.

С полов моего промокшего городского пальто на каменные плиты стекали мутные струйки талой воды. Пальцы рук, ободранные пеньковым канатом до алого мяса, онемели, сгибались с трудом. Пуговицы примерзли к сукну, ткань стояла колом, скованная коркой льда.

Арсений опустился на одно колено прямо передо мной на войлочную кошму. От его могучих плеч поднимался густой пар, пахнущий морозом и овчиной.

— Не мучай руки, Василиса, — негромко сказал он. Он придержал мое запястье, отводя пальцы от примерзшей пуговицы.

Он вынул из ножен на поясе охотничий нож с наборной берестяной рукоятью. Лезвие хищно блеснуло в отсветах пламени. Чабан оттянул край пальто и подцепил кончиком клинка заиндевевшие нити пуговиц одну за другой. Щелк, щелк — пуговицы со звоном покатились по плитняку. Арсений осторожно снял с моих плеч оледеневший панцирь пальто, оставив на мне блузку, и тут же набросил на мои плечи сухой, пахнущий лавандой льняной рушник.

Мое смущение растаяло в его сосредоточенном взгляде. Он стащил с моих ног хлюпающие сапожки. Мои стопы побледнели, пальцы свело судорогой от холода.

— К огню ноги не суй. Погреем постепенно, — предупредил он, перехватив мое движение к очагу.

Чабан снял с полки плошку с янтарным ланолином — очищенным овечьим воском, — и поставил возле очага, чтобы размягчился. Над теплой водой в отдельной кружке поднялся душистый пар чабреца. Он принес аптечку, промыл мои содранные ладони и прикрыл ссадины марлей, оставив свободными кончики пальцев. Арсений завернул мои ноги в сухую шерсть, согревая сквозь нее ладонями, а когда кожа порозовела, нанес тонкий слой теплого воска на потрескавшиеся пятки.

Волна спасительного тепла ударила в жилы. Горницу заполнил дурманящий медовый аромат альпийских трав. Онемение отступало. Я чувствовала сквозь шерсть тепло его ладоней, а зубы все еще стучали.

— На, пей, — Арсений налил в глиняную кружку теплое молоко из закопченного медного чайника, стоявшего у углей.

От варева шел запах меда и козьего молока. Горло перехватило спазмом, я инстинктивно отстранилась.

Арсений сел на лавку рядом, властно обнял меня за плечи и поднес край кружки к моим губам:

— Пей понемногу, Василиса. Это козье молоко с белым медом. В горах болезни слабость чуют. Сделай глоток.

Я зажмурилась и сделала глоток. Теплая, густая жидкость прокатилась огненным потоком по пищеводу, выбивая ледяную пробку из груди. Дыхание перехватило, но через секунду жар разлился по венам, разгоняя морозную муть.

Чабан поднялся, вышел в сени и через минуту вернулся, неся в охапке пять огромных белоснежных рун осенней стрижки высшей категории «Экстра». Он выстелил ими топчан в углу горницы полуметровым упругим слоем и легко перенес меня туда.

Я погрузилась в живое шерстяное облако. Оно дышало первозданным теплом, ласково принимая форму моего тела. Усталость взяла свое: перед глазами всё поплыло, и я провалилась в тяжелый лихорадочный сон.

Среди ночи мне почудилось, что скала под УАЗом снова ломается с пушечным треском. Я вскрикнула в бреду, выбросив руки вперед, и вцепилась в чье-то широкое запястье:

— Не уходи... пропасть... земля уходит...

Арсений опустился на колени у топчана, накрыл мои дрожащие пальцы своей теплой ладонью и прижал их к своей груди:

— Я здесь, Василиса. Ты в коше. Держу.

Сквозь сон я прижалась горящей щекой к его мозолистой руке, обретая якорь в этом кошмаре. Арсений сидел рядом, позволяя мне держаться за его запястье. В свете углей он бережно коснулся подушечки моего указательного пальца, провел широким шершавым пальцем по застарелой, плотной трудовой мозоли от тяжелых закройных ножниц. Сравнил со своей чабанской мозолью на ладони и кивнул. Я ответила слабой улыбкой: такую мозоль чужими лекалами не натрешь.

К утру буря за окном перешла в мягкий шелест падающего снега. Арсений принес из сеней крынку воды, смочил холщовую ткань и бережно протер мои горящие виски, шею и ключицы. Жар спал. Дыхание выровнялось.

Когда рассветный луч пробился сквозь ледяные узоры окна, я открыла глаза. В голове прояснилось. Ладони щипало, щиколотка отзывалась болью при движении, но я уже могла сесть сама.

Дверь тихо скрипнула. Арсений вошел в горницу, неся морозную свежесть, поставил на стол парящую кружку с отваром шиповника и положил передо мной свой сухой свитер крупной вязки из чистой шерсти:

— Доброе утро, Василиса. Отогрелась наконец. Одевайся.

Свитер доходил мне почти до колен, окутывая мягкой броней уюта. Я посмотрела на него снизу вверх и улыбнулась — разглядывая, как смешно утонули мои пальцы в его рукавах.

За стеной стукнула лопата: Арсений расчищал проход к овчарне.

К девяти утра морозный воздух над плато стал прозрачным, как хрусталь. На свежевыпавшем снегу ослепительно искрилось солнце.

Поверх свитера я надела запасную куртку Арсения, сунула ноги в войлочные чабанские чувяки на толстой подошве и вышла на высокое крыльцо. Арсений орудовал лопатой у открытого загона, расчищая помост.

— Василиса, куда? — нахмурился он, заметив меня. — Тебе в тепле сидеть положено, чай пить.

— Арсений, я модельер-конструктор, — твердо отозвалась я, спускаясь во двор. — Я преодолела полторы тысячи верст и чуть не сорвалась в пропасть. Дай мне хотя бы увидеть шерсть, ради которой я приехала. Покажи мне производителя, о шерсти которого в Москве ходят легенды.

Он оперся на черенок лопаты, окинул взглядом мою решительную фигуру в своем безразмерном свитере и покачал головой с легкой улыбкой:

— Ну, коли так — пойдем знакомиться с хозяином отары.

Мы зашли в загон. Среди сотни племенных баранов возвышался исполин. Баран Буран-Хан весил около ста тридцати килограммов: мощные крученые рога в два полных оборота, горбоносый профиль и белоснежное, необычайно густое руно, спускавшееся пышной мантией до самых копыт.

В крытом манеже стоял деревянный помост. Буран-Хан почуял запах стригального станка, уперся копытами в порог и грозно сопнул, мотнув тяжелой головой.

Арсений подошел сбоку мягким, стелющимся шагом, плавно взял барана за левый рог, второй рукой подхватил под коленный сгиб задней ноги и, перенеся вес на согнутую ногу, положил стотридцатикилограммового великана на бок.

Баран мгновенно затих. Он вытянул шею и расслабился под тяжелой ладонью чабана, будто ручной пес.

Арсений щелкнул тумблером электрической стригальной машинки. Мотор взвыл, но стоило гребенке коснуться подшерстка, как зубья моментально забились плотнейшим слоем шелковистого пуха. Машинка нагрелась и заскрежетала, угрожая посечь драгоценный штапель.

— Гребенка тупая, — Арсений выключил машинку и достал из кожаного чехла старинные пружинные ножницы ручной ковки. Лезвия были отполированы до зеркального блеска. — На нем придется вручную. Тут пальцами чувствовать надо.

Сталь запела хрустальным звоном. Арсений повел клинки у самой кожи барана — раздвигая пальцами складки перед каждым ходом лезвий.

Тяжелый пласт белоснежного неразрывного руна начал соскальзывать с бока Буран-Хана на доски.