За мужиком — хоть в огонь

Буран повернул массивную голову, косясь большим карим глазом на наши соединенные руки, и издал глубокое довольное фырканье.

— Ну вот, Наденька, — тихо выдохнул Тимофей в самое мое ухо. — Принял. Буран чужих к плечу не подпускает. Теперь ты для него своя. Законная хозяйка.

Конь плавно опустил тяжелую голову мне на плечо, уткнувшись бархатными теплыми ноздрями в воротник моей рубашки.

Когда чистка закончилась, ладони мои горели от непривычной работы. Тимофей заметил, как я прячу руки в карманы, молча усадил меня на деревянную скамью у черемухи, достал глиняную баночку с домашней пихтовой мазью на барсучьем жире и стал бережно, фаланга за фалангой, массировать мои пальцы. Сила, способная гнуть подковы, касалась моей кожи с бесконечной, трепетной нежностью:

— Руки у тебя золотые, детские жизни спасают. Я их беречь буду, Надя.

А после завтрака мы запрягли смирную гнедую кобылу Зорьку в легкую рессорную телегу и поехали на лесной хутор к старому пасечнику деду Михею за свежим забрусным медом для Миши.

На солнечной поляне среди двенадцати деревянных ульев воздух гудел тысячами пчелиных крыльев. Я робко прикрыла лицо косынкой, но Тимофей подошел к улью, пустил струю душистого дыма из дымаря и голыми руками вынул тяжелую, янтарную, сочащуюся горячим липовым медом рамку. Пчелы садились на его загорелые предплечья. Он терпеливо смахивал их перышком обратно на рамку, а я всё глубже прятала нос в косынку.

Дед Михей, сухонький старик в холщовой рубахе, одобрительно щурился из-под соломенной шляпы:

— Зверя и пчелу не обманешь, дочка. Они злобу и страх за версту чуют. А у Тимохи душа чистая, потому его и пчела не жалит. Берите мед, на пользу пойдет.

Тимофей подошел к телеге, срезал ножом кусочек благоухающего воскового забруса и с деревянной ложки бережно поднес к моим губам:

— Пробуй, Наденька. Это чистая сила земли. От всякой хвори и усталости защита.

Вкус меда был терпким, пахнущим полуденным солнцем и цветущей липой. На пальце Тимофея осталась янтарная капля. Я слизнула ее, и наши взгляды встретились — в его потемневших глазах плескалось такое зрелое, немое обожание, что земля поплыла под моими ногами.

С пасеки мы поспешили обратно: Миша уже ждал у манежа.

К восьми часам утра песчаный круг манежа прогрелся до мягкого, золотистого жара. Воздух звенел стрекотом кузнечиков, сосны источали густую смолу.

Дед Степан вывел Бурана. На спину вороного гиганта был надет широкий войлочный гурт с двумя жесткими кожаными рукоятками — снаряжение для занятий: ребенок мог опираться на рукоятки и чувствовать под собой движение конской спины.

Вера поднялась по ступеням дощатого посадочного помоста, держа Мишу на руках. Но стоило мальчику увидеть исполинскую спину тяжеловоза с высоты, как застарелый ужас вновь сковал его: он вцепился в шею матери, пряча лицо и заходясь судорожным всхлипом. Мышцы его худеньких ножек напряглись до каменной твердости.

— Мишенька, взгляни на меня, родной, — я мягко взяла его за запястья, пытаясь развести сведенные пальчики. Но спастический страх высоты блокировал движения.

Тогда вперед шагнул Тимофей. Он подхватил Мишу, поддерживая под спиной и коленями, повернул к себе и весело прогудел:

— Ну-ка, сокол, глянь на простор! Буран тебя помнит. Подержись за челку!

Он поднес ладошку мальчика к шелковой челке коня. Буран ласково выдохнул в ладонь струю теплого воздуха, пахнущего ромашками. Мальчик замер, слезы высохли, а пальчики робко погладили черный конский шелк.

Я проверила, как свободно разводятся бедра Миши, и помогла Тимофею устроить его верхом на спине Бурана. Поддерживая колени мальчика, я дождалась, пока он сам ухватится за рукоятки.

Миша погладил теплую спину коня между рукоятками, оглядел манеж и устроился удобнее.

— Держись за ручки, сокол, — Тимофей поправил ладошки мальчика на рукоятках гурта, а я встала справа, страхуя таз и корпус ребенка. Тимофей остался слева. Дед Степан взял повод:

— Шагом, Буранушко, бережно, родимый...

Конь сделал первый глубокий, упругий шаг.

И свершилось то, ради чего я положила годы на клинические исследования. С каждым шагом Бурана таз Миши покачивался вперед и в стороны. Мальчик искал равновесие, отвечая на движение конской спины всем корпусом; я чувствовала эти маленькие усилия под своей ладонью.

Буран шел короткими кругами, и мы успевали подстраховать Мишу при каждом покачивании. На втором круге мальчик приподнял голову.

Мальчик выпрямил спинку, оторвал правую ручку от рукояти, хлопнул раскрытой ладошкой по смоляному плечу коня и вдруг — звонко, заливисто, на весь сосновый бор — закричал:

— И-го-го! Ко-ня! Бу-у-ан, быстрей!

Вера у ограждения опустилась на колени прямо в горячий песок, закрыв лицо руками и сотрясаясь от благодатных слез очищения. Дед Степан сорвал с седой головы картуз и истово перекрестился сухой рукой.

Тимофей повернулся ко мне. В его серых глазах стояли непролитые слезы, а лицо сияло:

— Слышишь, Надя? Поет наш пацан! Живой!

В конце короткого занятия с остановками Миша обнял шею Бурана и прижался к ней щекой:

— Не хочу вниз! Хочу на коне кататься!

После занятия я снова проверила подвижность суставов. Бедра разводились легче, Миша позволил поставить стопы на песок. Я записала изменения и время осмотра. Впереди был курс лечения, но сегодняшний шаг мы уже сделали.

А в предзакатный час дед Степан повел меня на дальнюю лесную опушку собирать лекарственные травы для вечерних ванн ребенка. Мы набрали полные туеса фиолетового чабреца, цветущего зверобоя и корней дикой валерианы. Я объясняла старику, почему буду вводить травы осторожно: у каждого ребенка своя реакция, а старик опирался на суковатый посох и негромко говорил мне:

— Тимоха наш пять лет волком-одиночкой выл после гибели напарника на шахте. Всё винил себя, что не спас. А вчера на тебя глянул — и оттаял. Давно я его таким счастливым не видел. Не обидь его, Надежда Николаевна. Он мужик чистый, кремнёвый. Ты для него — надежда во всех смыслах.

Я бережно прижала пахнущий чабрецом пучок к груди, чувствуя, как сладко и тревожно замирает сердце.

Вернувшись с опушки, я убрала травы во флигель и открыла журнал наблюдений. Снаружи скрипнул засов конюшни. Я подняла глаза к окну.