Шейх, я высеку твою душу

Внезапно впереди, метрах в двадцати, мелькнул луч мощного тактического фонаря. Я замерла, вжавшись в ствол дерева. Раздался низкий, утробный рык. Анатолийская овчарка, размером с небольшого теленка, натянула поводок в руках охранника.

Они шли прямо на меня.

Дыхание перехватило. Я попятилась, нащупывая ступнями мягкую землю между сухими ветками, и свернула с ухоженной тропинки прямо в дикие заросли, ведущие к скалистому обрыву над морем. Ветки царапали лицо, под ногами скользили камни. Я карабкалась по острым, неровным уступам, уходя всё дальше от патруля, пока не оказалась на узком карнизе, нависающем над черной, бушующей бездной.

Ветер здесь сбивал с ног. Я прижалась спиной к холодной скале, чувствуя, как колотится сердце. Один неверный шаг — и я сорвусь вниз, на торчащие из воды каменные клыки. Я закрыла глаза, пытаясь успокоить дыхание. План побега в ночи был идиотизмом.

Вдруг темноту внизу разорвала ослепительная вспышка. Я резко открыла глаза и чуть не сорвалась с карниза от неожиданности.

Море под скалой осветилось десятками мощных прожекторов. Глухой гул дизельных двигателей перекрыл шум волн. К главному бетонному причалу острова медленно, тяжело швартовалась гигантская грузовая баржа. На ее палубе, надежно закрепленный стальными тросами, возвышался он.

Мрамор.

Огромный, идеальный, белоснежный монолит. Три тонны чистейшей породы из Каррары. Он светился в лучах прожекторов, как спящее божество, ожидающее пробуждения.

Весь мой страх, вся злость исчезли в одно мгновение. Мой план побега сломался, растертый в пыль чистым, первобытным творческим восторгом. Я смотрела на этот камень, и мои руки уже чувствовали его холод, уже знали, как ляжет первый удар резца.

Я начала торопливо спускаться со скал, прямо под фонарями патруля. Ноги скользили; зацепившись ладонью за острый край, я содрала кожу и перехватилась за следующий выступ. Когда я выбежала на ярко освещенный причал, там уже кипела работа.

Грузчики суетились вокруг баржи. Огромный портовый кран, установленный на причале, завел стрелу над блоком. Но что-то шло не так. Качка раскачивала стропы, а блок шел к причалу наискось, задевая краем борт баржи. Лебедка крана угрожающе скрипела, стальные тросы натянулись до предела, издавая высокий, звенящий звук.

— Он не пройдет! — кричал старший грузчик, размахивая руками. — Борт цепляет! Мы уроним его в воду! Опускай!

Оператор в кабине крана растерянно дергал рычаги. Блок раскачивался над черной водой, и с каждым градусом крена мое сердце останавливалось. Если он упадет... мой шедевр погибнет, не родившись.

Из темноты, со стороны дворца, появилась высокая фигура. Кадир. На нем была накинута простая кожаная куртка поверх футболки. Он шел быстрым, хищным шагом, отводя с пути грузчиков.

Он подошел к лестнице крана, поднялся наверх и рывком распахнул дверь кабины. Я видела, как он молча, жестким жестом приказал бледному оператору освободить кресло. Оператор пулей вылетел наружу.

Кадир сам сел за рычаги управления.

Гул двигателя изменил тональность. Кадир сначала опустил блок обратно на палубу. Грузчики развели стропы, старший отступил и поднял руку. Кадир выбрал слабину тросов, дождался, когда баржа поднимется на волне, и поднял груз над бортом. Стрела медленно пошла к причалу; двое рабочих удерживали блок от вращения оттяжками.

Лебедка застонала, но выдержала. Блок медленно, между направляющими упорами, опустился на специальную усиленную платформу на причале. Камень лег на деревянные прокладки платформы; тросы ослабли.

Я стояла в стороне, затаив дыхание. Впервые с момента нашей встречи я испытала к этому человеку искреннее, глубокое восхищение. В том, как он управлял огромной машиной, как взял на себя ответственность, рискуя всем грузом, была настоящая, первобытная мужская сила. Уверенность человека, который подчиняет себе материю.

Кадир спустился с крана. Он увидел меня, стоящую в стороне, с растрепанными ветром волосами, посмотрел на мои ободранные ладони и кивнул в сторону камня.

Я медленно подошла к блоку. Вытерла мокрую ладонь о куртку и прижала ее к холодной, шероховатой поверхности мрамора. Камень был идеальным. Он спал, но внутри него уже билась жизнь. Я закрыла глаза, чувствуя чистый, незамутненный творческий экстаз.