Сила в правде

Герцог перевел свой болотный взгляд на Игоря. — Это тот самый «оценщик» из Ардона? Ящикодавитель? — Игорь, — поправил путник, вставая. Кланяться он не стал. — Я не давлю ящики. Я оцениваю риски. — Риск, — Эрик медленно поднялся с трона. Он был высок, и тени в зале словно потянулись за ним. — Риск в том, что я сейчас прикажу подвесить тебя, Ульф, за ребро на крюк, и твоя ложь о «честном купце» вытечет из тебя вместе с требухой. А тебя, оценщик, я прикажу бросить в темницу, пока не узнаю, зачем ты лезешь в мои дела.

— Ульф выживет, если станет полезным, — спокойно ответил Игорь, глядя герцогу прямо в глаза. — Мародеры с Западного тракта — это не просто бандиты. Это дезертиры из армии вашего соседа, барона Валентайна. Они не просто грабят. Они собирают информацию. В бочках с мясом они прячут донесения. Вы везли в свой замок не только трупы, Ульф, вы везли карту ваших собственных патрулей.

Ульф побелел и осел на пол. — Откуда... — прохрипел он. — Дерево бочек. На нем остались царапины от стилуса. А запах... запах чернил и дешевого пергамента трудно перебить даже тухлой кониной.

Герцог Эрик долго молчал. Он подошел к Игорю, нависая над ним. От герцога пахло железом и холодной яростью. — Ты слишком много знаешь для простого бродяги. — Я просто смотрю, — пожал плечами Игорь. — И не отворачиваюсь, когда вижу то, что мне не нравится.

Герцог усмехнулся. Это была страшная, беззубая усмешка. — Смелый. Или глупый. В моем герцогстве это одно и то же. Хорошо. Ульф станет моим псом. Он будет возить для Валентайна донесения, которые я буду сам ему подсовывать. А ты... ты останешься при мне. Мне надоел мой казначей. Он утверждает, что казна пуста, но купил жене сапфировое колье. Проверь его.

— Я не ищейка, — отрезал Игорь. — И не шпион. Я не буду рыться в чужом грязном белье ради удовольствия. — А ради золота? — прищурился Эрик. — Ради возможности уйти из этого замка живым, — уточнил Игорь. — И ради того, чтобы ты не отправил на виселицу кого-нибудь невинного просто потому, что тебе нужно на ком-то сорвать злость. Я найду правду. Но если казначей чист, я скажу, что он чист.

— Договорились, — кивнул герцог. — До заката. Если к закату я не получу доказательств, я прикажу бросить тебя в ров. Алхимики говорят, там завелись пиявки размером с собаку.

Когда Игоря увели в выделенные ему покои — тесную каменную келью с узким окном-бойницей, — он впервые за долгое время позволил себе выдохнуть. Правда снова сработала. Она была его единственным оружием и единственным проклятием.

Чтобы понять, почему правда стала для него проклятием, Игорю не нужно было заглядывать в пыльные фолианты. Ему достаточно было закрыть глаза и вспомнить запах розового масла и горьких девичьих слез.

Это случилось три года назад, в портовом городе Марен, который называли «Жемчужиной Юга». Жемчужиной он был только для тех, кто смотрел на него с палубы корабля. Внутри это был такой же гнойник, как Ардон, только богаче и залитый солнцем.

Игорь тогда только что спустил заработанные на охране каравана деньги. Он был сыт, относительно трезв и, что самое страшное для мужчины его возраста, расслаблен. Он сидел на мраморной скамье в саду купца первой гильдии Адриана, наслаждаясь тенью кипарисов. Адриан был старым лисом, с которым Игорь сошелся на почве взаимного уважения к логистике. Купец знал, как довезти шелк через пустыню, а Игорь знал, как довезти голову купца через земли разбойников.

У Адриана была дочь. Элирия.

Она вышла в сад, ступая по гравийной дорожке, как цапля по болоту — слишком высоко поднимая колени. На ней было платье из лионского шелка цвета морской волны. Дорогое, невероятно тяжелое из-за золотого шитья, с корсетом, который, казалось, вот-вот переломит девушку пополам.

Элирия была влюблена. Влюблена в Игоря. Или, что точнее, влюблена в образ странствующего героя, который она сама же и нарисовала в своем воображении, пока читала рыцарские романы в своей душной комнате.

— Господин Игорь, — она остановилась в трех шагах, сложив руки на талии. — Вы читали мои стихи?

Игорь открыл глаза. Он действительно брал у нее накануне свиток пергамента. Девушка писала сонеты. — Читал, — ответил он.

Ее лицо просияло. Она сделала еще шаг, ее щеки покрылись нежным румянцем. — И? Что вы скажете? О, я знаю, вы много видели, вы сражались с чудовищами... Вы должны понимать истинную красоту слова!

Игорь посмотрел на ее платье. Шелк цвета морской волны. На бледной, склонной к полноте коже Элирии этот цвет выглядел как синяк. Золотое шитье на груди и бедрах визуально делало ее фигуру еще массивнее, превращая девушку в подобие позолоченного шкафа. Корсет был затянут так туго, что ее дыхание было поверхностным и сиплым.

— Платье уродует тебя, — сказал Игорь.

Улыбка на лице Элирии не просто исчезла. Она осыпалась, как сухой песок. — Что? — прошептала она. — Цвет убивает твой оттенок кожи, — продолжил Игорь тем же ровным, аналитическим тоном, каким вчера объяснял капитану корабля, почему мачта треснет при первом же шторме. — Золото на бедрах ловит свет и делает их вдвое шире, чем они есть. А корсет... Элирия, ты задыхаешься. Посмотри на свои руки. Они посинели. Если ты сейчас же его не расшнуруешь, ты упадешь в обморок прямо здесь, и гравий испачкает этот дорогой шелк.

Девушка опустила взгляд на свои руки. Пальцы действительно были бледно-лиловыми. Она судорожно дернула шнуровку на боку, жадно хватая ртом воздух. — Но... это последний писк моды из столицы... — пролепетала она, и в ее голосе послышалась паника. — Мой отец привез его... — Мода — это коллективная ложь, — отрезал Игорь. — Дизайнеры в столице ненавидят женщин, поэтому шьют одежду, в которой невозможно жить. Если хочешь выглядеть красиво, надень лен. Простой, некрашеный лен. Он дышит. И он не пытается превратить тебя в то, чем ты не являешься.

Элирия смотрела на него широко раскрытыми, полными слез глазами. Игорь понял, что сказал что-то не то, но не мог понять, что именно. Он же констатировал факт. Факт — вещь нейтральная. Камень, лежащий на дороге, — это просто камень.

— А стихи? — едва слышно спросила она. — Что со стихами?

Игорь вздохнул. Разговор становился утомительным, но вежливость требовала закончить начатое. Нельзя же оставить человека в неведении о его ошибках. — Стихи плохие, Элирия. — П-почему? — ее губы задрожали. — Потому что они не твои, — Игорь откинулся на спинку скамьи. — Ты используешь рифмы «кровь-любовь» и «розы-морозы». Это кладбище поэтов. Ты пишешь о «прекрасных очах» и «гибком стане». Но у тебя, Элирия, нет гибкого стана. У тебя крепкое, здоровое тело дочери купца, которая, я знаю наверняка, может сама вести гроссбух и умеет торговаться за мешок перца так, что лавочники плачут. Почему ты пишешь о хрупких феях? Ты же не фея. Ты — человек. Настоящий. Пиши о том, как пахнет перец. Пиши о том, как устает спина от счетов. Это будет правда. А правда всегда интереснее вымысла.

Он говорил это с самыми лучшими намерениями. Он хотел освободить ее. Он хотел снять с нее это дурацкое платье, эти мертвые рифмы и эту маску светской дамы, чтобы увидеть под ней настоящую Элирию — умную, хваткую, живую. Он предлагал ей свободу быть собой.

Но для нее это звучало как приговор.

— Ты... ты жестокий, — прошептала она. Слеза скатилась по ее щеке, прочертив дорожку сквозь пудру. — Ты... чудовище.

Она развернулась и побежала. Она не плакала навзрыд, как плакала бы простолюдинка. Она бежала с прямой спиной, высоко подняв подбородок, как учили ее гувернантки, но ее плечи тряслись. Звук ее быстрых шагов по гравию был похож на щелканье хлыста.

Игорь остался сидеть.

Он сидел на мраморной скамье в тени кипарисов, слушал, как в фонтане журчит вода, и чувствовал абсолютную, звенящую пустоту внутри.

Он не хотел ее обидеть. В его системе координат обидеть человека правдой было невозможно. Это все равно что обидеть человека на то, что дважды два — четыре. Если ты считаешь, что дважды два — пять, и плачешь, когда тебе указывают на ошибку, разве виноват тот, кто принес счеты?

К нему подошел старый Адриан. Купец не слышал слов, но видел результат. Он сел рядом, тяжело кряхтя. — Ты только что уничтожил мою дочь, — сказал он без злобы, с какой-то смертельной усталостью. — Я дал ей совет, — возразил Игорь. — Она тратит состояние на тряпки, которые делают из нее чучело, и марает бумагу слюной. — Она хотела тебе понравиться, — Адриан потер больные колени. — Ей восемнадцать. Она некрасива по меркам двора. Она знает это. Она знает, что я выдам ее за старого лорда с гнилыми зубами, потому что у него есть флот. Стихи и платья — это ее броня, Игорь. Это ее способ сказать миру: «Я есть. Я красивая. Я значимая». А ты пришел и смял эту броню голыми руками. — Но зачем броня, если она из папье-маше? — Игорь повернулся к купцу. В его светлых глазах впервые за весь разговор мелькнуло что-то похожее на сомнение. — Она же понимает, что это ложь. Она знает, что платье уродливо. Почему она злится на меня за то, что я подтвердил то, что она и так знает в глубине души?

Адриан долго смотрел на кусты роз. — Потому что, когда ты подтверждаешь ее уродство, ты оставляешь ее с ним один на один, — тихо сказал купец. — А когда она лжет себе в зеркале, у нее есть компания. Весь город лжет ей. Мать лжет. Подруги лгут. Я лгу, когда говорю, что она — моя прекрасная роза. Мы даем ей иллюзию, что если она наденет правильное платье, то проклятие ее полных щек спадет. А ты... ты пришел и сказал, что проклятие — это и есть она. И платье тут ни при чем.

— Но это же свобода! — почти выкрикнул Игорь. — Если ты знаешь, что ты толст, ты можешь перестать жрать пирожные и пойти плавать! Если ты знаешь, что пишешь дрянь, ты можешь учиться! Ложь держит их в клетках! — Правда без милосердия — это просто еще один вид оружия, — вздохнул Адриан. — И ты, мальчик, размахиваешь им, как дубиной в посудной лавке. Ты ломаешь чашки и удивляешься, почему хозяин недоволен. Ты говоришь правду, чтобы помочь. Но для них твоя правда звучит как: «Ты ничтожество, и я первый, кто набрался смелости тебе об этом сказать».

В тот вечер Игорь впервые напился. Не для веселья, не для компании. Он пил кислое вино в портовой таверне, пытаясь смыть с языка привкус гнилых яблок, который, как ему казалось, остался после разговора с Элирией.

Он сидел в углу, глядя на пьяных матросов, на портовых девок, на карточных шулеров. И он видел. Он видел, как матрос врет жене в письме, что скоро вернется, хотя его корабль продан за долги. Он видел, как девка обещает моряку вечную любовь за серебряную монету. Он видел, как шулер прячет карту в рукаве.

Весь мир вокруг него был одной огромной, липкой, зловонной ложью. И он, Игорь, был единственным островком тверди в этом болоте. Но чем выше он поднимал свой фонарь с правдой, тем больше теней он отбрасывал, и тем сильнее люди жмурились от этого света.

Он понял страшную вещь. Люди не хотели знать правду о себе. Они хотели знать, что кто-то другой — хуже. Им нужна была ложь не для того, чтобы обмануть других, а для того, чтобы выжить самим. Ложь была их воздухом, их водой, их единственным обезболивающим от осознания собственной смертности и несовершенства.

А он был тем, кто перекрывал им кислород.

В замке герцога Эрика воздух был другим. Здесь ложь была не воздухом для дыхания, а валютой.

Игорь стоял в кабинете казначея. Комната была завалена свитками, счетными досками с костяшками и сундуками. Казначея звали Бернард. Это был маленький, суетливый человечек с огромной лысиной, которую он постоянно вытирал шелковым платком.

— Господин оценщик! — Бернард всплеснул руками, едва Игорь переступил порог. — Какая честь! Желаете вина? У меня есть чудесный розовый мускат, прошлогодний урожай, прямо с южных склонов!

— У тебя язва, Бернард, — сказал Игорь, оглядывая кабинет. — От вина тебе стоит отказаться. Как и от жареного мяса. Иначе к зиме ты не сможешь встать с горшка без крика.

Бернард замер с кувшином в руке. Его улыбка примерзла к лицу. — Я... я здоров как бык, господин...

— Ты скрипишь зубами во сне, — Игорь подошел к столу и взял в руки первый попавшийся свиток. — От боли. Твой лекарь дает тебе толченый мел и говорит, что это поможет. Он врет. Мел забивает тебе кишки. Тебе нужен отвар коры дуба и полный покой. Но ты не можешь позволить себе покой, потому что герцог Эрик завтра спросит тебя, куда делись сто золотых из казны на ремонт южной стены.

Игорь положил свиток на место. Он не притрагивался к бумагам по-настоящему. Он просто смотрел на то, как Бернард реагирует на пространство. — Деньги на стену не крали, — продолжил Игорь, поворачиваясь к казначею. — Камень оказался бракованным, его везли из старых каменоломен. Он крошится. Стена рухнула сама. Но ты боишься сказать об этом Эрику. Ты знаешь, что он убьет каменщиков, а тебя заставит платить за их семьи. Поэтому ты взял эти сто золотых из своего личного резерва, который копил двадцать лет, и тайно закупил новый известняк в баронстве Корнуолл, надеясь, что Эрик не заметит подмены до зимы.

Бернард медленно опустился в кресло. Шелковый платок выпал из его рук на дорогой ковер. — Откуда... — прошептал он. — Кто вам сказал?

— Никто, — Игорь подошел к окну. — Твой личный резерв. Ты хранишь его не в сундуках. Ты слишком боишься воров. Ты купил этот ковер, — Игорь топнул ногой по толстому ворсу, — три года назад. Он из шерсти горных яков. Дорогой. Но если присмотреться, вот здесь, у ножки стола, ворс чуть примят иначе. Там лежит деревянный люк. Под ним — каменный пол. В камне выбита ниша. Она пуста. Ты забрал золото вчера. А пыль в нише лежит ровно. Значит, до этого там лежал кожаный кошель. Тяжелый. Ты не мог его вытащить, не оставив следов. Но ты их тщательно замел. Буквально. Я вижу частицы веника на кромке ковра.

Игорь повернулся. Его светлые глаза смотрели на казначея без осуждения. — Ты не вор, Бернард. Ты дурак. Ты спасаешь никчемных каменщиков ценой своего состояния. Герцог Эрик — тиран, но он не идиот. Когда он увидит новый известняк, он поймет, что ты спасал стену. Он простит. Но если я сейчас выйду отсюда и скажу, что ты украл золото на шлюх, тебя посадят на кол.

— Вы... вы не скажете? — Бернард смотрел на него, как утопающий на доску.

— Скажу правду, — кивнул Игорь. — Что казначей Бернард — единственный честный человек в этом замке, который настолько любит своего герцога, что готов разориться ради его построек.

Бернард заплакал. Тихо, по-стариковски, тряся лысиной. Он плакал не от страха. От облегчения.

Игорь вышел из кабинета, плотно прикрыв за собой тяжелую дубовую дверь.

В коридоре его ждал Ульф. Купец теперь старался держаться к Игорю поближе, как побитая собака к новому хозяину. — Ну что? — заискивающе спросил он. — Виселица отменяется?

— Для тебя — да, — бросил Игорь. — Для Бернарда — тоже. — А для меня? — пискнул Хныга, выглядывая из-за плеча купца. — А ты, карманник, — Игорь посмотрел на мелкого парня, — сегодня же вернешь серебряную ложку, которую украл у мажордома. Она в твоем левом сапоге. Он знает, что она пропала, и уже ищет повод сломать тебе пальцы. Не давай ему повода.

Хныга икнул, побелел и, пробормотав что-то невнятное, скрылся за поворотом.

Игорь шел по гулким коридорам замка, и тени от факелов плясали на его плаще. Он был эффективен. Его метод работал безотказно. Он вскрывал людей, как консервные банки, доставал их гниль, показывал им самим, и они либо благодарили его, либо пытались убить.

Но сейчас, поднимаясь на замковую стену, чтобы вдохнуть свежего воздуха, он думал не о казначее и не о купце. Он думал об Элирии.

Он дал Бернарду правду, и Бернард стал счастливее. Он дал Ульфу правду, и Ульф остался жив. Почему же с дочерью купца все пошло не так?

Ответ пришел вместе с ветром, ударившим в лицо.

Разница была в цене.

Для Бернарда правда стоила ста золотых. Это была высокая цена, но измеримая. Потерять деньги или потерять жизнь — выбор очевиден.

Для Элирии правда стоила ее личности. Игорь не просто сказал, что платье уродливо. Он сказал, что ее попытка быть красивой — жалка. Он сказал, что ее стихи — дрянь. Но для нее стихи и платье были не просто вещами. Это были ее единственные доказательства того, что она — не пустое место. Это были ее крылья. А он пришел и оторвал их, чтобы доказать, что она не умеет летать.

«Правда без милосердия — это просто еще один вид оружия».

Игорь сжал холодный камень зубца крепостной стены так, что побелели костяшки.

Он всегда считал милосердие формой лжи. Утешать умирающего — ложь. Говорить воину перед боем, что он вернется — ложь. Говорить девушке, что она красива, когда у нее лицо, как печеное яблоко — ложь.

Но что, если милосердие — это не ложь? Что, если это просто... другая правда?

Правда о том, что человеку больно.

Он вспомнил ее лицо. Вспомнил, как она дернула шнуровку корсета. Она не спорила с ним о цвете шелка. Она пыталась выжить. Его слова перекрыли ей не кислород тщеславия, они перекрыли ей кислород надежды.

Игорь закрыл глаза. Впервые за долгие годы странствий он почувствовал не холодную ясность оценщика, а тяжелый, липкий стыд. Стыд за то, что он был прав.

В замке пробил колокол, возвещая вечернюю стражу. Звук был чистым, медным, и он долго плыл над черепичными крышами.

Игорь открыл глаза. Солнце садилось, окрашивая небо в цвет запекшейся крови. Герцог Эрик дал ему срок до заката. Срок истекал.

Он оторвался от стены и пошел в сторону казарм. Ему предстояло найти капитана стражи. Капитан был глуп, жесток и, по слухам, брал взятки у людей барона Валентайна.

Игорь знал, что скажет ему правду. И на этот раз он постарается не сломать человеку позвоночник своим голосом. Хотя бы потому, что мертвый шпион не сможет рассказать, где прячутся настоящие убийцы.

Проклятие прямоты все еще было при нем. Но, кажется, сегодня он впервые осознал, что его клинок можно не только выхватывать для рубки, но и использовать для того, чтобы перерезать путы. Если делать это очень, очень осторожно.

Глава 3. Трактир «Пьяный Вепрь»

Замок герцога Эрика высасывал жизнь, как болотная пиявка. Каменные стены, даже если их мыли дважды в год перед приездом короля, пахли вековой сыростью, мочой крыс и страхом. Люди здесь передвигались бесшумно, говорили шепотом, а их улыбки напоминали оскалы черепов. Игорь провел три дня, вскрывая гнойники лжи в этом серпентарии. Он доказал, что капитан стражи берет золото у барона Валентайна, но не за предательство, а за то, чтобы закрывать глаза на его контрабанду шерстью, которая на самом деле была шерстью горных троллей — товаром запрещенным, но невероятно прибыльным. Он подтвердил, что главный конюший действительно спит с дочерью герцога, но выяснил, что девушка делает это не из распутства, а чтобы старый конюх не донес Эрику о тайном ходе из конюшни, через который фаворитка герцога выводит своих любовников.

Игорь собрал мозаику из чужих тайн, и герцог остался доволен. Он не казнил никого, что само по себе было чудом для Ардона и окрестностей. Он просто переставил фигуры на доске. Капитана стражи отправили охранять медные рудники на севере — почетная ссылка, которая на деле была отсроченным смертным приговором. Конюшего женили на дочери пекаря, предварительно отсыпав тому золота за молчание. Баланс был восстановлен.

Игорь получил свой кошель с серебром. И свободу.

Эрик не стал задерживать «оценщика». Такие люди, как Игорь, полезны в малых дозах, как сильное слабительное. Передозировка грозит кровавым поносом и бунтом.

Игорь спустился с замкового холма и направился туда, где камень уступал место дереву, а благовония — запаху жареного лука. Трактир «Пьяный Вепрь» стоял на развилке дорог, ровно в миле от герцогских ворот. Это было идеальное место: достаточно близко, чтобы стража могла прийти сюда «случайно» проверить документы, и достаточно далеко, чтобы герцог не слышал криков, когда стража эти документы «забывала».

Внутри пахло так, как и должно пахнуть в месте, где люди сбрасывают маски. Кислым пивом, подгоревшим жиром, мокрой псиной и дешевым потом. Низкие, закопченные балки потолка нависали над головами, заставляя высоких людей пригибаться. В огромном очаге на вертеле жарилась половина свиной туши, истекая жиром в подставленный медный таз. Свет давали только факелы, чадящие смолой, и пламя очага, превращавшее лица посетителей в маски демонов.

Шум стоял такой, что закладывало уши. Два ландскнехта в помятых кирасах орали похабную песню, стуча кружками по столу в такт. В углу компания угрюмых лесорубов резалась в кости, и каждый бросок сопровождался глухим стуком дерева о дерево и взрывами мата. У стойки, натирая глиняные кружки грязной тряпкой, стоял хозяин — одноглазый детина по кличке Рыжий Гарт. Вместо отсутствующего глаза у него была вставлена отполированная до блеска золотая монета, что придавало его лицу выражение вечного, циничного удивления.

Игорь занял место в самом темном углу, за массивным опорным столбом. Отсюда просматривался весь зал, а со спины никто не мог подойти незамеченным. Это была не паранойя, а просто физика выживания.

Перед ним поставили кружку. Эль здесь был густым, темным, с тяжелой пеной. Он не освежал, но давал сытость и тепло. Игорь сделал глоток. Вкус был сносным — чувствовался хмель, а не только моча, которой в Ардоне часто разбавляли пойло.

Он сидел, прислонившись затылком к прохладному камню, и позволял шуму толпы проходить сквозь него. После стерильной, звенящей тишины замковых коридоров этот хаос был подобен целебной грязи. Здесь никто не притворялся святым. Лесоруб хотел выпить, солдат хотел женщину, вор хотел чужого кошелька. Все было просто, честно и предсказуемо.

Игорь прикрыл глаза. Его светлые, ледяные радужки почти исчезли на фоне покрасневших от дыма век. Он слушал. — ...говорю тебе, она рыжая! — бубнил чей-то голос справа. — Огненная! Такая, что если плюнуть, зашипит... — Врешь, — отвечал второй, более трезвый. — Рыжая у Кривого в «Свинье». А эта — черная. Как деготь. И глазищи — во! С блюдце. Ведьма, не иначе.

Игорь мысленно усмехнулся. Речь шла о подавальщице Марте. Она была крашеной блондинкой с гнилыми зубами и плоскостопием. Но пьяным морякам, чьи глаза залиты ромом, она казалась то русалкой, то суккубом. Ложь во спасение собственного возбуждения. Безобидно.

Дверь таверны с грохотом распахнулась, ударившись о стену. На мгновение шум внутри чуть стих — инстинкт самосохранения заставил даже самых пьяных проверить, не городская ли это стража вломилась с облавой.

Но это была не стража.

На пороге стояла девушка.

В «Пьяного Вепря» женщины заходили редко, а если заходили, то выглядели либо как портовые шлюхи, ищущие клиента, либо как изможденные жены ремесленников, пришедшие за мужем, чтобы тащить его домой за волосы. Эта не была ни той, ни другой.

Она была одета в дорожный костюм из дорогой, но практичной кожи, сшитый по последней столичной моде — приталенный жакет, кожаные штаны, заправленные в мягкие сапоги телячьей кожи. На ее поясе висел не нож, а изящная кожаная сумка с серебряными пряжками. Ее волосы — цвета старого меда, густые и волнистые — были собраны в небрежный, но сложный узел на затылке, из которого выбилось несколько прядей. Лицо... Игорь, даже с расстояния в двадцать шагов, видел его четко. Оно не было красивым в классическом, фарфоровом понимании. Слишком широко расставленные глаза, нос с едва заметной горбинкой, упрямый подбородок. Но оно было живым. Оно излучало энергию, которая казалась почти осязаемой, как жар от печки.

Она обвела зал взглядом. Не испуганным, не ищущим защиты. Взглядом хозяйки, оценивающей свои владения. Она увидела ландскнехтов, лесорубов, шлюх, воров. И увидела Игоря.

Их взгляды встретились.

Игорь не отвел глаз. Он не моргнул. Он просто смотрел на нее своим прозрачным, оценивающим взглядом, которым смотрел на гнилые яблоки и казначея Бернарда.

Девушка приподняла одну бровь. Уголок ее губ дернулся в усмешке. Она что-то сказала человеку, державшему дверь — крепкому парню с арбалетом за спиной, — кивнула ему, чтобы оставался снаружи, и шагнула внутрь.

Она двигалась сквозь толпу не так, как двигаются женщины. Она не извинялась, не пыталась протиснуться бочком. Она шла уверенно, и люди расступались перед ней сами, словно вода перед носом корабля. Она пахла не дешевыми духами, а дорогой кожей, дорожной пылью и чем-то неуловимо свежим, как озон после грозы.

Игорь напрягся. Его рука под столом легла на рукоять кинжала, спрятанного в голенище сапога.

Девушка подошла к его столбу. Она не села. Она просто стояла, уперев руку в бок, и смотрела на него сверху вниз.

— Занято? — спросила она.

Ее голос был низким, с легкой хрипотцой. Голос человека, который много говорит на ветру и много смеется.

Игорь указал на лавку напротив. Свободных мест в таверне было полно. В любом другом углу она могла бы пить эль в относительной безопасности своего статуса. Здесь, в его углу, она была на его территории.