Пескарику с любовью из Тьмы Тараканьей

Тут я понял, откуда ноги растут у ее хитрого плана.

– То есть это бабушка твоя придумала так делать?

– Ага. Но обычно я просто рядом сижу.

У меня дух захватило от такого подхода к делу. Я даже преисполнился особенным уважением к Елениной бабульке-рэкетирше, которая додумалась перегородить мост.

– Мост мой по наследству! – еще раз для убедительности повторила Пескарик.

– Ну не знаю… – растерялся я.

– Ты аппарат Антонычу хочешь купить или нет? – добила она.

Поскольку другого плана по улучшению судьбы Антоныча не имелось, я согласился.

– А почему я требую деньги, а не ты?

– Ты старше выглядишь, – обосновала Пескарик.

– А сколько брать?

– Сколько получится. – Она неопределенно пожала плечами.

И мы стали ждать. Меня волновало, что делать, если наши жертвы откажутся от «щедрого» предложения дать нам денег. Я уже даже представил, как какой-нибудь бугай с возмущением сбрасывает меня в быструю реку и свободно проходит куда ему вздумается. Но я постеснялся делиться этими мыслями, чтобы Елена не посчитала меня трусом. Она-то выглядела невозмутимо.

– Только местных не трогаем. И деревенских… Они живут там. – Девчонка качнула головой в сторону поселения на другом берегу реки. – Я, если что, покажу.

Я опасался, что никто, кроме местных, не появится в нашей Тьме Тараканьей. Но небо как раз прояснилось, дождик перестал, и откуда ни возьмись выплыла из леса целая свадебная процессия с похожей на торт невестой и кучей нарядных людей. Пока нарядные люди приближались, я опять пошел красными пятнами. Ладно одного человека заболтать, но целую толпу! Они точно вышвырнут меня за канаты, и мое худосочное тело всплывет где-нибудь на задворках через неделю.

Когда процессия во главе с женихом, невестой и фотографом поравнялась с нами, я набрал в легкие побольше воздуха (готовясь к возможному погружению в реку) и выпалил из будки:

– Проход платный!

Процессия удивленно остановилась, уткнувшись клювом из жениха, невесты и фотографа в нашу цепочку с карабином.

Фотограф оказался человеком дотошным. Он переспросил:

– Как это – платный?

Тут уж я совсем растерялся. Но в дело вмешалась Елена.

– Сто рублей с человека, – объявила она.

Душа у меня в этот момент переехала жить в пятки. Потому что перед нами переминалось с ноги на ногу человек тридцать.

Толстенький жених в серовато-голубом костюме присвистнул:

– Ну и ну!

Фотограф сдаваться не собирался:

– Какие еще сто рублей с человека?! В Интернете смотрели, не было ни про какие сто рублей!

– Вот это собачка! – отвлеклась невеста, как бы позволяя мужчинам самим решать финансовые вопросы, и стала бесстрашно возить ладонями по морде нашего Енота, не обращая внимания на его приглушенное рычание.

– Чего стоим? – крикнули из хвоста процессии.

– Это жизнь, а не Интернет, – безапелляционно заявила Елена.

– Тут мокро вообще-то, – донесся еще один рассерженный голос.

Я не знаю, что было бы дальше, если бы невеста в этот момент не посмотрела на понурый свадебный хвост, который заканчивался в лужах внизу холма. Там, в грязи, толкались несколько ее разряженных подружек в легких туфельках.

– Кашало-отик, – сказала невеста умиленно, – ты глянь на детишек – грязненькие, убогонькие, – все это время она продолжала чесать Енота по запутанной шерсти, – надо же им что-то есть! Дайте им, сколько там они хотят.

Я почувствовал себя чуть ли не сиротой, который просит мелочь в переходе. Хотя вообще-то грязным никто из нас, кроме Лесного Пса, не был.

Жених и фотограф переглянулись. Кашалотик потянулся к внутреннему карману с кошельком – ему явно хотелось уже быстрее отбыть свою свадебную повинность и отсоединиться от всей этой толпы нарядных людей, особенно – от фотографа.

А фотограф как будто уловил это желание и, немного даже посерев от обиды, фыркнул в нашу сторону:

– Отойдите тогда, чтоб не портить вид.

Меня вдруг взбесила их надменность и его фырканье, и я взял да и ляпнул:

– Фото за отдельную плату.

Я знал, что на пляжах и у цирков берут плату за фото с потрепанными голубями или сонной мартышкой. А у нас, в конце концов, целый мост, построенный нашими предками, а не какой-то площадной голубь.

– Ребят, вы ошалели? – напрягся фотограф, потемнев еще больше, так что стал даже кашалотистей жениха.

– Кашалотик, – скучающе протянула невеста и, обхватив своими пальцами мои щеки, стала трепать меня так же, как Енота. – Что ты жмотишься? Один раз женимся. У тебя же с выкупа осталось? Дай им пятерку.

Жених вынул из бумажника пятитысячную купюру и сунул ее мне в руки со словами:

– За всех.

Тогда я выбрался из будки и торжественно отстегнул карабин с цепочкой. Щеки у меня горели от трепки.

Мы отошли в сторону. Но многие из гостей на мост не полезли. Мост шатался и скрипел. А подружки невесты все были на каблуках. Поэтому они стали фотографироваться с нами вместо моста, как будто наша троица тоже была местной достопримечательностью.

Мы с Пескариком улыбались и позировали, а Енот просто сидел рядом, порыкивая, и иногда из его пасти на чью-нибудь праздничную туфлю падали слюни.

Наследственность

После столь удачного начала я почувствовал себя одновременно и мелким мошенником, и благородным наследником мостов, земель и пароходов.

Поэтому, когда в цепочку уткнулась молодая пара и сильная ее половина спросила:

– Это что? – я почти невозмутимо объявил:

– Платный проход.

Парень ухмыльнулся и потянулся к карабину, чтобы освободить себе дорогу.

Я понял, что вопросы нашего наследства его не колышут.

Но тут Пескарик крикнула:

– Енот!

Енот подскочил на своем пеньке и из ворчливого комка шерсти, который только что безобидно трепала тортообразная невеста, превратился в волкодава. Из его «мясорубки», словно фарш, полезли лай и рычание. Колтуны вздыбились, так что пес раза в полтора увеличился в размерах, а гладкие белые клыки обнажились. Его клыки оказались такие большие, что в прошлой жизни, наверно, были бивнями мамонта.

Девушка испуганно нырнула за спину своего кавалера, а тот выставил руки вперед ладонями.

– Тихо, тихо, – пролепетал он. – Ладно. Сколько?

Я вопросительно посмотрел на нашего менеджера по тарифам.

– Пятьсот за двоих, – великодушно посчитала Пескарик.

Очень медленно, под волкодавье рычание парень извлек тысячную купюру.

– У нас сдачи нет, – смутился я, отстегивая цепочку. – Вы тогда вернитесь попозже, мы разменяем.

Енот, как только заметил «деньгу», превратился обратно в шерстяной шар с шоколадными глазами и опять застыл на пеньке, вывалив из пасти веселый язык.

Пара пересекла мост и растворилась на другом берегу. Видимо, не поверили в мое чистосердечное желание вернуть сдачу.

После второй успешной сделки я уже ощущал, как в моих жилах течет кровь всех царских помещиков и советских строителей.

За несколько часов мы взяли плату с группы подростков с нервной учительницей, каких-то растерянных одиночек, а основной нашей целевой аудиторией оказались семьи с детьми. Эти семьи просто валом валили изучать воздушноречные красоты. Дети прыгали и бегали по мосту, раскачивая его, а взрослые посетители визжали от страха и хватались за боковые канаты. С этими криками и качанием мост и вправду превратился в захватывающий аттракцион, билеты на который не грех было и продавать. В какой-то момент у нас даже образовалась небольшая очередь: люди ничего и не спрашивали, кроме стоимости посещения, и заранее готовили кошельки.

– Откуда здесь столько народу? – шепотом спросил я, засовывая очередные пятьсот рублей в карман.

– Они замок приезжают смотреть и заодно мост, – зевнув, прошептала девчонка в ответ.

Когда дело шло как по маслу, ей становилось скучно.

– Здесь есть замок? – воскликнул я, совсем позабыв о сохранении важного вида наследника моста.

– Ну… – задумчиво протянула моя напарница по изыманию свободных денег у населения, – заброшенный.

Тут нас прервала тревожная мать одного из семейств. Около нее носилось трое ребятишек, а она их то и дело ловила за уши и ругала.

– Дети, – строго поинтересовалась она у нас таким тоном, будто и нас хочет поймать за уши, – а почему вы одни? Где ваши взрослые?

Я решил не рассказывать тревожной женщине, что мои взрослые совещаются, надо ли отправить меня работать в крематорий на лето, потому что я имею внутреннюю тягу к сжиганию людей, а Еленина бабушка вообще вскормила тут организованную преступную группировку, и благоразумно промолчал. Я не хотел, чтобы наша посетительница стала еще тревожней.

– Бабушки нет сейчас, – туманно ответила Елена.

– Оставь чужих детей в покое, – цыкнул встревоженный отец семейства, пытаясь стрясти, как яблоко с дерева, повисшего на руке сына. – Своих, что ли, мало?!

– Тысяча за пять человек, – подытожил я беседу.

Мне очень нравился наш плавающий тариф.

Отец семейства свободной рукой, пока к ней еще кто-нибудь не успел прицепиться, торопливо выдал нам тысячу рублей.

Скоро у меня набился полный карман денег. А Елена, зевнув в очередной раз, объявила, что ей пора домой. Бабушка ее всегда ждет на обед и полдник. Но обед можно пропустить, потому что там суп. А на полдник – пряники и молоко, это пропустить никак нельзя.

– Ты еще часок посторожи, – посоветовала она, – а потом возвращайся. Вечером все равно народу мало.

Не мог же я признаться, что боюсь оставаться один. И я не признался. И остался с Енотом, который тоже начал зевать от скуки.

– Да ладно зевать! – сказал я ему. – Я тебе потом пачку сосисок куплю.

У Енота при слове «сосиски» просветлел шоколадный взгляд. Лесной Пес вытянулся и изобразил заинтересованность.

В этот момент на вершину нашего холма поднялся загорелый парень в шортах и бейсболке со сдвинутым на затылок козырьком. Он был немного старше меня.

– Проход платный, – сказал я.

– Чё? – переспросил парень.

– Сто рублей? – получилось больше похоже на вопрос, чем на указание.

Из-под футболки у него выпирали накачанные бицухи, а шея была шириной чуть ли не с две моих ноги.

– Чё-чё? – понизив голос, еще раз переспросил Толстошей.

Поскольку за сегодня я уже понял, что наглость – второе счастье, к тому же у меня был Енот, я тоже понизил голос:

– Через плечо! Оглох, что ли? Сто рублей проход.

За следующую секунду я успел подумать о некоторой повторяемости событий. Потому что рука Толстошея собралась в здоровый кулак, прямо как у Горы Михалыча, когда тот бил папу.

– Енот! – крикнул я, и голос мой предательски метнулся наверх, как матрос на мачту, то есть почти что сорвался на визг.

Енот было привстал на четыре лапы, но тут мой посетитель тоже прикрикнул на него:

– Енот, сидеть!

Стало ясно, что парень был знаком с Енотом гораздо дольше моего и имел на него больше влияния. Возможно, он когда-то пообещал Лесному Псу что-то получше сосисок.

Енот заворчал и сел назад на пенек.

Как любила повторять мама, я был мальчиком из интеллигентной семьи. Я никогда раньше не дрался и не умел этого делать.

Лишенный последней защиты, я проследил за округлой траекторией здоровенного кулака, который приземлился на мой подбородок.

Я бухнулся на песок и услышал, как Енот со-переживающе заскулил. Это привело меня в чувство. Чтобы избежать второго удара, я ужом подполз к Толстошею, схватил его за ноги и со всей силы потянул. Неприятель шлепнулся рядом, и мы завозились в песке, пытаясь оседлать друг друга.

– Ты это чё, у бабушки Жеки хлеб отбираешь? – прорычал мой противник.

Я ни у кого никакого хлеба, конечно, не отбирал, но момент для уточнений был неподходящий.

Поэтому я просто решил быть дерзким и отбиваться насмерть.

– Ты чё, других слов не знаешь, кроме «чё»? – передразнил я его.

Тут парень окончательно рассвирепел и засадил мне несколько ударов в корпус. Потом он поднялся и хотел еще пнуть меня в бок, но я схватил его за ногу (он был в сандалиях и шортах) и со всей силы укусил за икру, так что оставил глубокий кровавый след, похожий на контуры огромной персиковой косточки.

Толстошей взвизгнул и отпрыгнул от меня на здоровой ноге.

– Я тебя закопаю! – пообещал он, отстегнул карабин цепочки и заковылял на другой берег.

Еле-еле отвоевав нашу будку как стратегически важную высоту с укреплением, я плюхнулся на песок без сил и стал следить, как сложно Толстошею прыгать на одной ноге по ходившему ходуном веревочному мосту.

Я заполз на узкий пенек и проверил очки. Они уцелели. Мы с Енотом посидели какое-то время, приходя в себя. Лесной Пес смотрел на меня с сочувствием. Уже начинал разливаться розовый закат, словно кто-то сверху пропустил сквозь соковыжималку арбуз. Я проследил, как Толстошей доковылял до деревни, и тоже похромал домой. Енот проводил меня до дороги и убежал по своим делам.

– О-о-о!.. – с интересом протянул папа, открыв дверь. – Кто кого?

– Ничья, – поделился я результатами сражения на холме.

– Сильно болит? – Папа наклонился и стал щупать мое лицо, а потом заметил, что я держусь за бок, и задрал толстовку, чтобы там тоже все пощупать.

– Жить буду, – ответил я мужественно, как настоящий гладиатор.

– У тебя теперь тоже будет лицо картошкой! – подбодрил папа и подмигнул заплывшим со стороны опухшей щеки глазом. – Сразу видна хорошая наследственность! – гордо добавил он и крикнул в мамину черную комнату: – Дорогая, доставай мясо! Твой сын вернулся с битвы.

Ф. И. Пакетов

Нас разбудил звонок. Его осиное жужжание с присвистом беспрерывно летало по квартире. Я бухнул подушку на лицо, которое от боли гудело, как пчелиный улей, и попытался заснуть обратно. Но даже через подушку было слышно, как за стенкой начала метаться мама, в спешке приводя себя в гостеприимный вид и то и дело с грохотом натыкаясь на что-нибудь в полумраке. Папа свернулся на своей лежанке в клубок и натянул одеяло на голову.

Игнорировать жужжание было невозможно. Гость не уходил. Мы уже подумали, что кто-то опять пришел ругаться. Потому что с такой настойчивостью по утрам ходят только ругаться. Так что через пару минут мы боевым рядом выстроились в коридоре. Мама – умытая, в красивом сарафане, а мы с папой – взлохмаченные, в трусах и накидках из постельного белья.

За дверью обнаружилась Пескарик.

– Доброе утро! – поздоровалась она и без всякого приглашения переступила порог.

Мама с папой переглянулись.

– Это ко мне, – объявил я.

– Чё это вы спите в девять часов? – строго спросила девчонка, рассматривая наши утренние одежды: папину простыню в цветочек, подвешенную через плечо, как экзбмис, и мое одеяло в клетку, завязанное уголками на груди, как мантия.

Папа подтянул свой экзомис, а мама погляделась в зеркало и поправила волосы.

– Мы безработные, – метнув укоризненный взгляд в папу, стала оправдываться мама. – Нам некуда рано вставать.

– Бывает, – неопределенно кивнула гостья. – А ты чего побитый? Ты куда всю деньгу дел? – перевела она осуждающий взгляд на меня.

Я схватил ее за локоть, потащил в комнату и захлопнул дверь с красным флагом из футболки «Осторожно, злая собака» прямо перед родительскими любопытными носами.

Из-за вчерашней драки карман, набитый деньгами, совершенно выпал у меня из памяти.

Я указал на шорты, брошенные на стул:

– Вон.

Она, наверно, подумала, что я ее обманул и присвоил себе весь наш общак. Я сразу на это обиделся. Тем более что меня так разукрасили, считай, из-за нее. Ведь она меня бросила на произвол судьбы ради пряников.

Запустив руку в карман шорт и похрустев нашим состоянием, девчонка стала более участливой.

– Кто тебя побил?

– Какой-то Толстошей из деревни, – нехотя отчитался я.

– А ты его?

– И я его, – прихвастнул я.

Правильнее было бы сказать, что я его покусал, но эту подробность я опустил.

Елена мою обиду не заметила и стала деловито раскладывать деньги на кровати стопками из одинаковых купюр. Получилось одна пятитысячная, семь тысячных, одиннадцать по пятьсот и еще воздушная стопка соток. Всего восемнадцать девятьсот.

– Где аппарат будем брать? – Девчонка посмотрела на меня вопросительно.

– А я откуда знаю? – не выходя из образа обиженного рыцаря, буркнул я. – У меня даже телефона нормального нет.

Елена задумчиво изучала люстру на потолке.

– У меня тоже. Надо с бабушкой посоветоваться. Она мудрая, как могила.

По всей видимости, девчонка спутала какую-то поговорку. Я оттаял. Невозможно обижаться на того, кто сравнивает свою бабушку с могилой.

Напарница в ответ кинула в меня опустошенными шортами:

– Одевайся.

– Фимочка, – донесся из-за двери вкрадчивый мамин голос, – твоя гостья гренки будет?

В маме явно не просто так прорезались кулинарные способности – ей было жутко интересно, что это за девчонка таскается ко мне в такую рань.

– Мы уже уходим! – крикнул я через закрытую дверь.

– Еще как буду! – крикнула Пескарик.

Стола и табуреток на кухне с нашего переезда не прибавилось. Мама расположилась у плиты, папа – у стены, а мы примостились с тарелками на подоконнике. Папа так и стоял в простыне греческого вида, потому что все его вещи были в комнате, в которой мы закрывались. А ему больше хотелось общаться с Пескариком, чем бежать переодеваться. Это же не то ли Фу, то ли Му, то ли Чан, а целая девчонка-поджигатель! К тому же папа был большой поклонник Древней Греции и их одежд и ритуалов.

– Это с тобой он площадку сжег? – строго спросил папа Елену.

– Со мной, – кивнула та.

Папе, кажется, понравилось, что она не лебезила и не оправдывалась.

– Ну новый-то поджог не планируете? – поинтересовался он.

– Как пойдет… – протянула гостья.

– Хм… – кивнул папа.

– Чем будете заниматься так рано? – поддержала светскую беседу мама.

– К ба-быф-ке паф-дем, – сказала Пескарик с набитым гренками ртом.

Поскольку свои три куска она смолотила быстрее всех, скоро стала зевать от скуки и вертеть головой.

– Вам нужны стол и стулья, а то пусто, – заметила она.

– Аха, – закивали мы, жуя.

Как будто было неочевидно, что нам нужны стол и стулья!

Повисла пауза.

– А какое полное имя у вашего сына? – опять попыталась она выведать всю мою подноготную.

– Папа, не смей! – пригрозил я.

– Фемистокл! – гордо сказал папа.

Я шлепнул себя ладонью по опущенному лбу, показывая, что крайне разочарован папиной говорливостью.

– Это имя такое? – удивилась Елена.

– Это имя знаменитого греческого полководца! – объяснила мама.

– Он превратил Афины в морскую державу и добился победы над персами, которые напали на Грецию! – добавил папа.

Девчонка выслушала эту историческую справку с интересом.

– Молодец, – одобрила она победы греческого полководца. – А вас как зовут?

– Анна, – сказала мама.

– Иван, – сказал папа.

– А фамилия у вас какая? – не унималась девчонка, словно помешалась на именах.

– Пакетовы, – гордо ответила мама.

Пескарик опять задумалась и, обработав всю полученную информацию, переспросила:

– То есть ты Фемистокл Иваныч Пакетов?

Я испустил из себя что-то среднее между громким вздохом и рычанием, а мои родители довольно закивали.

– Красиво… – сказала Елена, подумав.

Тут мама и папа прямо расцвели, потому что обычно все надо мной смеялись из-за имени, а в школе даже дразнили «Пакетом фекалий». Поэтому я свое имя и ненавидел.

Ясно было, что родители уже простили моей напарнице и сгоревшую площадку, и Антоныча, и даже были готовы хоть каждый день вставать пораньше, чтобы кормить ее гренками.

Бабушка Жека

Мы позвонили в Еленину дверь. Звонок жужжал так же по-осиному, как и наш.

Дверь открыла старушка, которую я видел в ночь пожара. Она была маленькая, быстрая, румяная и с высоким пучком на голове, похожим на седую грушу с хвостиком.

Мы переступили порог и оказались в мебельном муравейнике. Со всех сторон выпирали резные ножки, жаккардовые спинки и велюровые бока. Диваны, столы, кресла, стулья (и так далее) громоздились друг на друга. Сложно было понять, где мебель, которой пользуются, и где та, которая стоит бесполезно. Все оставшееся пространство тоже было завалено черт-те чем. Склонялись над головой рулоны ковров, словно смотрели за порядком; из башен всякой всячины выглядывали завитушки ламп и светильников и угрожающе поблескивали тяжелые золотые статуэтки со львами и орлами, которые будто так и хотели свалиться на чье-нибудь беззащитное темечко; держались на честном слове высотки старых книг; блестели на полках фарфоровые ангелочки, тарелочки, салатницы и прочая мелочовка.

Свободного места в трехкомнатной квартире почти не оставалось – только узкий лаз, словно проложенный большим червяком. По этому узкому лазу еще можно было как-то перемещаться, и то втянув живот.

– У нас бабушка скопидом, – объяснила Пескарик, заметив мою растерянность.

– Скопидом я! – подтвердила бабушка и уползла куда-то вглубь, где перестала быть различимой за мебельными ножками и спинками.

Девчонка шмыгнула за ней и тоже пропала.

– А ты чего мнешься, как неродной? – откуда ни возьмись высунулось улыбчивое лицо с седой грушей на макушке.

Тогда я стал продвигаться бочком, стараясь не задеть какую-нибудь ножку или статуэтку, чтобы на нас не сошла лавина из всей этой рухляди. В конце концов я добрался до свободного закутка у окошка. Там поджидали меня Елена и ее бабушка.

Это было место, похожее на подводный риф. Словно рыбья стайка, переливались на солнце целые косяки инструментов разных размеров и форм: отвертки, молотки, пилы, стамески, кусачки (и так далее). И, словно их мальки, серебрились повсюду гвозди, шурупы, гайки, шайбы (и так далее). Еще было много цветных тряпочек и баночек с жидкостями: лаками, красками, воском (и так далее). А некоторые скомканные тряпки и салфетки напоминали разбросанные тут и там кораллы.

Бабушка нажала на курок шуруповерта, который держала в руке.

– Высоконький какой! – зыркнула она на меня. – Ухажер, что ли?

И вкрутила саморез в ножку деревянной табуретки, которую, видимо, чинила. Как будто ей и не нужно было смотреть на шуруповерт, чтобы что-нибудь куда-нибудь вкрутить.

– Никакой я не ухажер, – обиделся я, – а просто напарник.

– Бабушка Жека, ну ты чё! – возмутилась Пескарик.

– Напарник так напарник, – согласилась бабушка, выдавливая клей из тюбика и приклеивая табуретке отбитый уголок. – Все равно потом женихом станет.

– Бэ-э-э… – Девчонка высунула язык, как будто ее тошнило от таких рассуждений.

Я опять обиделся. Не то чтобы я метил в женихи к такой необразованной малявке, но было как-то неприятно, что даже сама возможность этого отвергалась ею категорически.

– Чё это прямо «бэ»?! – возмутился я.

– Не знаю, – фыркнула Пескарик, сложив руки на груди.

И ее хвостики недовольно дернулись.

– Дело молодое… – примирительно сказала бабушка и перевернула табуретку, с которой возилась.

– Бабушка, – поспешила сменить тему Елена, – ты знаешь, как делать яблочный сидр и какой для этого нужен аппарат?

– Хм… – задумалась старушка. – А зачем вам?

– Антонычу производство открыть.

– Вот ему еще только алкогольного производства не хватало! – заворчала бабушка. – Он и так себя понапрасну губит. А такой толковый, добрый человек когда-то был. С Катюшей дружил.

– С Катюшей? – переспросил я, глядя на Пескарика.

– Это моя мама, – грустно сказала Елена, и ее хвостики поникли, опустившись на плечи, словно заснувшие рыбки.

Повисла растерянность.

– Пусть лучше натуральный лимонад производит, – предложила бабушка Жека, прогоняя молчаливую пустоту. – Это и вкусно, и гораздо полезнее.

Мы с Еленой переглянулись. Пожалуй, это была неплохая мысль.

– А что надо для лимонада? – взял я быка за рога.

– Да что надо-то?.. – задумалась бабушка. – Газированную воду, сахар и лед. И еще фрукты или ягоды – зависит от того, какой вкус вы хотите. Можно лимоны или мяту. И яблоки подойдут. Даже из огурцов можно сделать. Да и всё. Ничего почти не надо. Просто смешиваете всё, и получается лимонад.

Выходили сплошные преимущества лимонада перед сидром. И никакой особенный аппарат не нужен, только продукты и вода. И не вредно. И проблем с продажей не будет.

– А шипучку можно с помощью соды и лимонной кислоты сделать, – сияя, дополнил я, выкорчевав из себя все имеющиеся химические знания, – в результате реакции выделится углекислый газ и появятся пузырьки!