Два дерева у края тени

Ominayashi

Два дерева у края тени

Два дерева у края тени

Глава I. Близ Буггенской дороги

К северу от Бри, там, где Четвёртый тракт теряется среди вересковых пустошей и холмов, стоял дом, построенный из серого камня и старого дуба. Он прижимался к склону невысокой гряды, поросшей ольхой и боярышником, словно зверь, забившийся в нору от непогоды. Дым из его трубы поднимался над крышей неохотно, медленно — как будто и дым знал, что в тех краях безопаснее держаться тише.

В этом доме жили двое.

Хейли была дочерью лесника из Карка-бри — селения, что лежало восточнее, у отрогов Пограничных холмов. Волосы её были тёмные, цвета спелого ореха, и заплетала она их в тугую косу, которая тяжелела к концу дня, как будто тоже уставала. Глаза — серо-зелёные, ясные, с той спокойной внимательностью, что бывает у людей, привыкших смотреть вдаль и замечать движение раньше, чем оно станет угрозой. Руки у неё были сильные и обветренные: она колола дрова сама, носила воду от ручья, знала, какая трава кладётся в снадобье от лихорадки и какая — от бессонницы. Но в этих же руках была и нежность — она умела осторожно держать раненую птицу так, чтобы не сломать ей крыло, и Минорн не однажды видел, как она чинила порванный рукав с таким тщанием, словно в каждом стежке заключала часть себя.

Минорн был из тех, кого в землях west от Бри звали «бродягами», а в землях east — «лесовыми». Он не принадлежал ни к одному селению. Отец его был северянин, из тех, чья кровь помнила ещё Арнор и его падение, а мать — женщина из деревни у Митейтеля, что сгорела в набеге, когда Минорну было десять зим. С тех пор он жил один, учился читать следы раньше, чем буквы, и знал запахи леса так, как иные знают буквы алфавита: каждый — по имени и значению.

Они встретились три года назад, на ярмарке в Бри, когда Хейли приехала продавать сушёные травы и мёд, а Минорн — шкуры и несколько хорошо выделанных поясов. Он стоял у края торгового двора, прислонившись к столбу, и не торговался — просто ждал. Она заметила его потому, что он не смотрел на неё, как другие, — не с оценкой и не с любопытством, а как смотрят на новое дерево в лесу: отмечают, где стоит, куда клонит ветви, и идут дальше. Это показалось ей любопытным. Она подошла и спросила, не знает ли он, где можно купить хорошую точильную оглаву — у неё притупился нож. Минорн ответил, что знает, но место это не близко и идти туда лучше с провожатым. Она сказала: «Так будь им». И он был.

То была не вспышка, не молния — нет. Любовь между ними зрела медленно, как зреет мёд в улье: слой за слоем, день за днём. Он остался в тех краях, построил дом — сперва шалаш, потом времянку, потом настоящий дом, — и не звал её к себе, и не просил. Она приходила сама: сперва с травами, потом с хлебом, потом без ничего, просто потому, что река за его домом текла тише, чем за её, и небо над холмом было шире. Однажды вечером, когда они сидели у огня и он чинил ей стремя, а она сушила волосы, он сказал, не поднимая глаз: «Я хотел бы, чтобы ты осталась». Она ответила: «Я уже осталась». И больше об этом не говорили.

Ко времени, с которого начинается этот рассказ, — а это была осень того самого года, когда тёмные вести пришли с юга и восток, — они жили вместе уже два года. Дом их был невелик, но прочен. Запасы на зиму они держали в погребе, вырытом в склоне: мешки с мукой, бочонки с солониной, связки лука и чеснока, несколько горшков мёда, сушёные яблоки и груши. У Минорна был лук из тиса, и стрелы он делал сам — прямые, с березовым оперением. У Хейли был нож, который она носила на поясе, и умение им пользоваться, и ещё — праща, которую она освоила ещё девочкой, стреляя по белкам в отцовском лесу.

Они знали, что мир неспокоен. Знали, но не ведали — как не ведают люди, что живут в стороне от больших дорог, — какова мера этого неспокойствия и куда оно клонится. Странники, заходившие в Бри, рассказывали о Чёрных Всадниках. Купцы, ездившие к югу, привозили слухи о войне в далёких землях. Но всё это было далеко, и осень стояла золотая, и мёд в ульях был сладок.

Глава II. Чёрные Всадники

Первая тревога пришла в сентябре.

Минорн вернулся с охоты раньше обычного — с пустыми руками и лицом, какого Хейли не видела у него прежде. Не испуганным — нет, Минорн не пугался легко. Но напряжённым, как тетива перед выстрелом. Он сложил лук, повесил его на крюк у двери и только тогда сказал:

— Я видел след.

— Чей?

Он помолчал. Потом:

— Коня. Большого. Подкованного — но подковы не кузнечные, Хейли. Они не звенят по камню, как должно. Они… гасят звук. Я слышал, как копыта ступали по гальке у ручья — и почти ничего.

Хейли перестала месить тесто. Руки её замерли в муке.

— Один конь?

— Один след. Но шёл он не как заблудившийся. Шёл он как ищущий. Он шёл по дороге, потом свернул на тропу, потом — снова на дорогу. Иди туда, иди сюда. И направлением держал — на запад. К Хоббитании.

Она вытерла руки о передник.

— Ты думаешь, это один из тех, о ком рассказывали в Бри?

— Я думаю, — сказал Минорн, — что не хочу, чтобы ты ходила одна к ручью, пока мы не узнаем больше.

Это было его способом сказать «я боюсь за тебя». Он никогда не произносил этих слов. Хейли знала это и не требовала. Она просто кивнула и сказала:

— Тогда завтра пойдём вместе.

На следующее утро туман лежал в низинах, как молоко в миске. Солнце ещё не поднялось над холмами, и трава была мокрой, и каждая паутина на кустах боярышника блестела, как ожерелье из мелких бриллиантов. Они шли гуськом по узкой тропе, и Минорн впереди, и Хейли за ним, и оба молчали, потому что в тумане слова звучат слишком громко.

Тропа вела вниз, к ручью, который они называли Серебряной нитью — за то, что в полуденном свете вода в нём казалась вытканной из серебра. Сегодня ручей был тёмный от тумана и тени. Берега его были сырые, и мох на камнях — тёмно-зелёный, почти чёрный.

Минорн остановился. Присел на корточки. Хейли подошла ближе и тоже увидела.

След. Отпечаток подковы на мягком берегу. Чёткий, глубокий — конь был тяжёлый, тяжелее обычной лошади. И — странное дело — рядом с следом не было отпечатков копыт: только один, как будто конь ступил здесь один раз и исчез. А дальше — снова один, через несколько шагов. И ещё. И ещё.

— Он не шёл, — тихо сказал Минорн. — Он ехал. Но следы… они как будто через шаг.

— Как будто конь хромал?

— Нет. Хромой конь оставляет следы разной глубины. Здесь — одинаковые. Просто… пропуски.

Он поднял глаза. Лицо его было бледно.

— Хейли, иди домой. Возьми лук и все стрелы. Возьми еду на три дня и спрячься в погребе. Я пойду по следу и вернусь к вечеру.

— Нет.

— Хейли…

— Нет. Если ты идёшь по следу, я иду с тобой. Если мы прячемся — мы прячемся вместе. Не проси меня сидеть в темноте и считать удары сердца, ожидая, когда ты вернёшься. Я этого не умею.

Он посмотрел на неё — и в его глазах было то, что бывает в глазах человека, который хочет возразить и не может, потому что знает, что она права. Он кивнул.

Они шли по следу до полудня. След вёл на запад, вдоль Пограничных холмов, потом — через пустоши, где вереск уже начинал буреть и ронять цветы. Ветер дул с севера, и в нём не было тепла. Небо было белёсо-серым, и облака лежали низко, как потолок в низком зале.

К середине дня след привёл их к развалинам старого моста через пересохшее русло. Здесь, в тени каменных арок, Минорн остановился и приложил палец к губам.

Хейли услышала.

Топот. Одинокий, мерный, приближающийся. И вместе с топотом — холод. Не ветер, не тень от облака — а холод, который шёл от звука, как жар идёт от угля. Он забирался под одежду, трогал кожу, проникал в кости.

Минорн схватил её за руку и потащил за каменную опору моста. Они прижались к холодному камню. Минорн закрыл глаза. Хейли тоже закрыла — и увидела за веками темноту, более тёмную, чем должна быть. Темноту, которая имела вкус — горький, металлический, как ржавчина на языке.

Топот прошёл. Прошёл мимо них, не замедлив, не свернув. Стук копыт по камню — и тишина, как будто звук не просто стих, а был проглочен.

Они не двигались ещё долго. Минорн первым открыл глаза и посмотрел на Хейли. Лицо его было белым, как молоко на траве утром, и на лбу выступила испарина.

— Ты видела? — прошептала она.

— Нет. Я не смотрел. Я не мог.

— Я видела. Сквозь щель между камнями. Тень. Всадник в чёрном плаще. Лица не было — только тьма под капюшоном. И конь… конь был огромный и чёрный, и глаза у него были красные, как угли. Он…

Она не договорила. Руки её дрожали. Минорн взял их в свои и держал — крепко, как держат что-то, что может разбиться. Он не сказал «всё хорошо». Он не сказал «не бойся». Он просто держал её руки и молчал, и в этом молчании было больше, чем в любых словах.

Потом он сказал:

— Их больше одного. Я слышал от торговцев в Бри — их девять. Девять Всадников в чёрном.

— Девять, — повторила Хейли, и голос её был тих, как ветер в траве. — И все они едут на запад?

— На запад. И они что-то ищут.

Они вернулись домой к закату. Солнце садилось за холмы, и небо горело — не золотом, а багрянцем, тёмным и тяжёлым, как кровь. Хейли смотрела на закат и думала, что такого цвета небо не бывает без причины. Она не знала причины. Но чувствовала её — как чувствуют приближение грозы по тяжести в воздухе, когда грома ещё нет и молний ещё нет, а голова уже болит и собака поджимает хвост.

Глава III. Свет на дальнем холме

Прошло две недели. Чёрные Всадники проехали — Минорн нашёл их следы уходящими на запад, в сторону Хоббитании, и больше не видел новых. Но покой не вернулся. Что-то изменилось в воздухе, в небе, в деревьях. Птицы пели тише. Олени в лесу держались ближе друг к другу и уходили при малейшем шорохе. Лисы, которые раньше подходили к дому по ночам за объедками, исчезли.

Минорн стал уходить на разведку чаще — поднимался на Башенный холм, самую высокую точку в окрестностях, с которого в ясный день видно было дым над Бри и — если очень повезёт — зеленоватую полоску Хоббитании на горизонте.

Однажды вечером он вернулся и не стал разжигать огонь. Сел на порог и смотрел на звёзды. Хейли вышла к нему и села рядом.

— Я видел свет, — сказал он.

— Какой?

— На западе. Далеко, за Пограничными холмами. На высоком холме — кажется, это Заверть, та, что хоббиты зовут Амон Сул. Вспышка. Сначала — зарево, как будто кто-то зажёг костёр, но не оранжевый, а белый. Потом — вспышка. Резкая, яркая, как молния, но без грома. И потом — ещё одна. И ещё. Три вспышки. И потом — темнота.

— Молния?

— Нет. Молния бьёт сверху вниз. Это било снизу вверх. И цвет… Молния — белая или синяя. Это было — не знаю. Словно кто-то поднял к небу факел, и факел горел звёздным огнём.

Хейли молчала. Она знала, что Минорн не выдумывает. Он не был из тех, кто принимает туман за призрака или тень оленя — за чудовище. Если он говорил, что видел свет — он видел свет.

— Что это значит? — спросила она.

— Не знаю. Но я знаю, что Всадники ехали на запад. И свет был на западе. И что-то там происходит — что-то, чего мы не видим, но что касается нас всех.

Он повернулся к ней. В темноте она не видела его лица, но слышала голос — а в голосе было то, что он не умел прятать: тревога не за себя, а за неё.

— Хейли, — сказал он, — если придёт время и нам нужно будет бежать — ты будешь готова?

— Я готова сейчас, — сказала она. — Я держу мешки собранными с того дня, как мы видели Всадника.

— Хорошо.

Они сидели на пороге ещё долго. Звёзды горели ясно и холодно, и среди них — одна, самая яркая, стояла низко над западным горизонтом, и Минорн думал, что она похожа на тот свет, что он видел на холме, только тише и добрее. Как будто кто-то в далёком крае зажёг огонь и держал его высоко, чтобы те, кто в темноте, знали: не всякий свет погас.

Глава IV. Орки

Первая беда пришла не с запада, а с востока.

В октябре, когда листья на дубах стали медно-рыжими, а на березах — лимонно-жёлтыми, и папоротник по оврагам лежал коричневый и ломкий, Минорн нашёл следы, которые не хотел находить. Он был на охоте — шёл за оленем по тропе, что вела к каменным ущельям у восточного склона Пограничных холмов — когда увидел на земле отпечатки ног. Не человеческих. Не эльфийских. Не хоббитских. Короткие, кривые, с глубокими следами когтей.

Орки.

Он остановился, присел, тронул землю пальцами. След был свежий — не старше ночи. Три пары ног, может — четыре. Они шли с востока, пересекли тропу и спустились в ущелье. Куда — он не знал. Зачем — не хотел думать. Думал только: они близко. Они ближе, чем Всадники. Всадники проехали и ушли. Эти — пришли и остались.

Он не стал преследовать. Он вернулся домой, и шёл быстро, почти бежал, и проклинал себя за то, что оставил Хейли одну.