Искусство обмана

Обычно здесь царил порядок, который сама хозяйка была не способна поддерживать дольше двух дней. Сегодня на пуфе уже лежало платье, брошенное утром после того, как она передумала его надевать. Из одного шкафа появились домашние брюки и мягкий джемпер. И только тогда Элоиза вспомнила, что завтра ей предстояло знакомство с Лораном Дюпре.

Взгляд сам собой скользнул к ряду платьев. Нет. Дверца решительно закрылась. Если начать выбирать одежду сейчас, до сна дело не дойдёт вовсе.

* * *

Когда Элоиза спустилась в малую столовую, разговор уже шёл полным ходом. Эту комнату она всегда предпочитала парадной, предназначенной для приёмов и семейных праздников. Здесь всё было проще: овальный деревянный стол, шесть мягких стульев, невысокий буфет и высокое окно в сад. На стенах висели несколько небольших работ и семейные фотографии, которые Катрин время от времени переставляла, хотя утверждала, что ничего подобного не делает.

Мать сидела ближе к окну, положив рядом планшет. Даже дома она сохраняла ту спокойную элегантность, которая, казалось, не требовала никаких усилий. Тёмно-каштановые волосы были собраны в низкий узел, несколько прядей к вечеру выбились у висков. На ней осталось чёрное платье, в котором Катрин приехала с работы, только серьги она успела снять и положила возле телефона. Внешне Элоиза была больше похожа именно на неё: те же зелёные глаза, более мягкие черты лица, похожий оттенок волос — хотя у дочери они были светлее.

Но в Катрин почти всё выглядело собраннее. Даже усталость.

— Я всё равно считаю, что двадцать минут на речь — слишком много, — говорила она, когда дочь вошла. — Люди приходят на благотворительный вечер не для того, чтобы слушать меня двадцать минут.

— Ты говорила то же самое в прошлом году, — заметил Филипп.

— Потому что и в прошлом году это было правдой.

Эдуард поднял глаза.

— В прошлом году ты говорила двадцать семь.

Катрин повернулась к сыну.

— Ты засекал?

— Мне было скучно.

— Какая чудесная поддержка семьи.

— Я пожертвовал почти полчаса своей жизни.

Элоиза не удержалась от улыбки и села на свободное место.

— О чём спорим?

— Твоя мать пытается убедить всех, что не умеет выступать перед людьми, — ответил Филипп.

— Я сказала совершенно не это.

— Смысл был примерно такой.

Катрин бросила на мужа взгляд, полный притворного недовольства, но спорить дальше не стала. Филипп сидел напротив дочери. Пиджак и галстук он уже снял, рукава белой рубашки закатал до предплечий. Седина у висков стала заметнее за последние годы, но во всём остальном отец почти не менялся: прямые плечи, резкие черты, внимательные серые глаза, которые Эдуард унаследовал практически без изменений. Только у сына выражение было легче.

Филипп мог смеяться, спорить за ужином и рассказывать о каком-нибудь абсурде на работе, но стоило ему стать серьёзнее — и дочь до сих пор на секунду чувствовала себя лет на десять младше. Сейчас он именно так на неё и посмотрел.

— Телефон завтра оставишь со звуком или же напишешь заранее.

Элоиза вздохнула.

— Да, папа.

— Надеюсь, ты меня услышала.

— Услышала.

— Хорошо.

Он выдержал её взгляд ещё секунду, а потом потянулся к графину.

— И садись уже нормально. Еда остывает.

— Вот это уже звучит гораздо приятнее.

Филипп посмотрел на неё поверх стакана.

— Не обольщайся.

Эдуард тихо усмехнулся. Катрин повернулась к дочери:

— Ты завтра к Лорану к одиннадцати?

— Да. Хотим пройтись по залам и окончательно решить, куда что повесить. Ещё рамы, свет… В общем, подозреваю, быстро мы оттуда не выйдем.

— Особенно если вы оба начнёте спорить, — заметил Эдуард.

— Мы ещё даже не знакомы.

— Поэтому у Лорана пока есть шанс.

— Очень смешно.

— Я не шутил.

Филипп усмехнулся и отложил телефон.

— Девятую картину тоже повезёшь?

— Нет. Она ещё не готова.

Он заинтересованно приподнял брови.

— Ты третий день говоришь, что она почти готова.

— Потому что третий день она почти готова.

— Весьма убедительно.

В его голосе не было насмешки, но Элоиза всё равно покосилась на него.

— Осталась одна рука.

— Точно? — уточнила Катрин.

— Всё остальное меня наконец устраивает.

Эдуард перестал есть.

— Боюсь спрашивать, что не так с рукой.

— Ничего с ней не «не так». Просто она должна выглядеть так, будто девушка уже решила начать играть, но ещё не коснулась клавиш.

Элоиза подняла ладонь над столом, повторяя положение пальцев с картины.

— Вот примерно так.

Катрин внимательно проследила за жестом.

— Мне кажется, она просто ждёт.

— Да. Вот именно.

Пальцы немного изменили положение.

— А я не хочу, чтобы она ждала. Решение уже должно быть принято.

Филипп наблюдал за дочерью с другого конца стола.

— Тогда, может быть, проблема не только в руке?

— В смысле?

— Ты пытаешься показать всё одним жестом. Если зритель должен понять, что она уже приняла решение, это можно дать и позой. Плечами, корпусом. Я не художник, но сейчас ты уже минуту двигаешь только пальцами.

Элоиза прикусила губу. Это было до раздражения разумно.

— Я попробую.

— Вот теперь я точно запишу дату, — сказал Эдуард. — Элоиза только что добровольно признала, что папа мог сказать что-то полезное о живописи.

— Я сказала «попробую».

— Для тебя это практически капитуляция.

Она потянулась за хлебом.

— Продолжай, и я передумаю.

Филипп строго взглянул на сына, хотя в уголках его глаз уже появилось знакомое веселье.

— Оставь сестру в покое. Она хотя бы действительно попробует. В отличие от некоторых людей, которым я сегодня трижды говорил проверить смету до отправки.

Эдуард медленно опустил вилку.

— Вот зачем ты решил вмешаться?

— Потому что ты слишком расслабился.

Катрин тихо рассмеялась, а виновница недавнего опоздания с совершенно невинным видом продолжила ужин. Элоизе нравилось, что дома редко пытались говорить с ней об искусстве так, будто боялись сказать что-то неправильное. Мама могла не понять замысел и признаться в этом. Эдуард — пошутить. Отец — высказать мнение, с которым дочь совершенно не обязана была соглашаться. Наверное, именно поэтому его редкая похвала значила для неё так много.

Постепенно тема сменилась. Катрин вернулась к предстоящему мероприятию фонда, Эдуард попытался доказать отцу, что со сметой всё было не настолько драматично, как тот представлял, а Элоиза наконец нормально поела. К тому времени, как она поднялась из-за стола, за окном почти перестало моросить. Позже спальня встретила тишиной.

Дом постепенно затихал. Из коридора больше не доносились шаги, за стеклом темнел сад, на листве блестела влага. Элоиза включила лампу возле кровати и нашла книгу, которую собиралась дочитать ещё на прошлой неделе. Раскрыла на заложенной странице, устроилась среди подушек и прочла один абзац дважды. Героиня уже успела сбежать из замка. От кого и зачем — понятия не имелось. Пришлось перевернуть страницу. Потом вернуться обратно. Безнадёжно.

Телефон лежал рядом. В галерее оставалась фотография «Перед первой нотой», сделанная днём при хорошем освещении. Рука сама потянулась к нему. Большой палец задержался над экраном. Достаточно было открыть снимки и посмотреть всего лишь один раз. После слов отца особенно хотелось проверить не только руку, но и плечо пианистки.

Экран уже почти открыл нужную фотографию, но в последний момент она нажала на боковую кнопку и отключила телефон. Элоиза поставила будильник и вернула телефон на тумбу. Завтра она снова поедет в мастерскую. Посмотрит на девушку за роялем после сна, при дневном свете, и, возможно, наконец поймёт, что именно мешало закончить картину.

А сегодня было достаточно. Даже если пианистка считала иначе.