Вычеркнутые

Он помолчал и прибавил уже другим тоном:

— Подавайте прошение. Вам откажут, но вы будете знать, кто отказал. Иногда это всё, чего можно добиться.

Прошение вышло на полторы страницы.

Немов просил разрешить ему ознакомиться с книгами годовых явок за последние три года — не с Реестром, не с формулировками записей, а единственно с отметками о явке и неявке. Он перечислял основания: дело четыреста семнадцатое, второй разряд, два случая утраты записи, отказ управления от совместного производства. Он писал сухо и ни разу не употребил слова «вычеркнут».

Куницын прочёл, поморщился и подписал.

— Вам откажут.

— Знаю. Нил Петрович сказал то же.

— Тогда зачем?

— Чтобы отказали письменно, Яков Осипович.

Куницын поглядел на него внимательно, снял очки и потёр переносицу.

— Аркадий Ильич. Я вас девятый год знаю. Вы человек не хитрый, и это в вас лучшее. Не начинайте хитрить теперь, у вас не выйдет.

— Я не хитрю.

— Вы собираете бумаги, — сказал Куницын. — Человек, который собирает бумаги об отказах, готовится их кому-то показать. Я вам не мешаю, я только хочу знать заранее: когда вы их покажете, меня в этой стопке не будет?

— Не будет, Яков Осипович. Вы подписали всё, о чём я просил.

Куницын надел очки, потом снова снял.

— И ещё одно, и вы этого не записывайте. Я подписываю бумаги со словом «нездешнее» тридцать лет. Ни разу его не видел. Ни разу. Домовые, утопленники, порченые — всё это у меня проходит на бумаге, и на бумаге оно вполне убедительно. Вы принесли мне две книги с чертой вместо имени и говорите, что черта убивает. Я подписал второй разряд, потому что порча документов — это наше и потому что положено. Но верить я в это не обязан. И не верю.

— Я не прошу верить.

— Знаю, что не просите. Я говорю это для себя. Чтобы после, когда всё это кончится ничем, помнить, что я не верил с самого начала. Ну и ступайте.

Прошение ушло наверх во вторник, в четвёртом часу.

Ответ пришёл в четверг утром, и это было первое, что Немова насторожило. Он знал сроки: прошение идёт в приёмную, из приёмной в реестр входящих, из реестра к делопроизводителю, от делопроизводителя на резолюцию. Самое скорое, на что он рассчитывал, — десять дней, и он уже прикидывал, чем их займёт.

Пантелеймонов подал ему конверт в половине десятого.

Немов вскрыл его стоя, у конторки, и прочёл не садясь.

«На прошение коллежского асессора Немова о допущении к книгам годовых явок сообщается, что сведения о лицах, состоящих на особом учёте, составляют предмет, не подлежащий сообщению чинам иных отделений, независимо от разряда производимого дела. В допущении отказать».

Внизу стояла подпись. Немов посмотрел на неё дольше, чем следовало смотреть на подпись.

Модест Пшеничный.

Он отнёс бумагу к себе, сел и положил её на стол перед собою, а рядом положил своё прошение, точнее, отпуск с него, оставленный по форме. И долго сидел, переводя глаза с одной бумаги на другую.

Три недели назад этот человек остановил его на лестнице и сказал, что не отдаст дела в третье отделение, потому что там все шестеро одарённые, а Немову нельзя отвести глаза. Он говорил это без нужды, по доброй воле, зная, что подчинённый не смеет его о том спрашивать. Он сказал, что распорядится топить в Отделении дознаний. И в Отделении дознаний топили с того самого дня.

Тот же человек теперь запирал перед ним единственную дверь, за которой лежал ответ.

Немов перечёл отказ в третий раз и остановился на словах «независимо от разряда производимого дела».

Это была лишняя оговорка. Прошение его основывалось на разряде, и отказать можно было проще: сведения не сообщаются, и всё. Приписка отвечала на возражение, которого Немов не высказывал, — отвечала заранее, на тот случай, если он вздумает настаивать.

Так пишут не тогда, когда отказывают. Так пишут тогда, когда закрывают дверь наглухо.

Он взял перо и на чистом листе, для себя, столбиком, выписал то, что знал наверное.

Первое: у сорока человек назначены числа и места явок, и назначил их кто-то один.

Второе: книги этих явок ведутся в Списательской части, куда за двадцать лет не заходил даже начальник Архива.

Третье: двое из сорока умерли осенью, каждый в свою неделю, и оба не дожили до явки или дожили едва.

Четвёртое: доступ к этим книгам закрыт подписью вице-директора.

Пятое: вице-директор Департамента нездешних дел, Модест Аркадьевич Пшеничный, состоит в Списательской части, и Немов узнал это три недели назад из одного-единственного источника — из его собственных слов, сказанных на лестнице по доброй воле.

Немов посмотрел на пятый пункт и медленно его зачеркнул, потому что это было не знание, а догадка, а догадкам он в своих бумагах места не давал.

Потом взял чистый лист и переписал все пять пунктов заново, вместе с пятым.

В дверь заглянул Ряхин и сказал, что Куницын спрашивает, получен ли ответ.

— Получен, — сказал Немов. — Отказали, как я и ждал.

Ряхин постоял, подержался за косяк и вдруг спросил — не насмешливо, а как-то неловко:

— Аркадий Ильич, а вы дальше-то что?

Немов поднял голову.

За окном, на Фонтанке, шёл дождь, и фонарщик, слишком ранний для четырёх часов пополудни, тащил лестницу вдоль набережной. В комнате было тепло. Топили четвёртую неделю, по распоряжению его превосходительства.

— Не знаю, — сказал Немов. — Подумаю.

Он сложил обе бумаги в папку, завязал тесёмки и до конца дня не сделал ничего.

Глава десятая. Решение

Думал он три дня.

Все три дня он ходил на службу, писал бумаги по другим делам, обедал в кухмистерской на Гороховой и возвращался к себе на Разъезжую в девятом часу. Со стороны это была обыкновенная жизнь обыкновенного чиновника, и никто в Отделении не заметил бы разницы, кроме разве Ряхина, который перестал отодвигаться вместе со стулом и вместо того стал изредка поглядывать.

Кухмистерская была из тех, где кормят чиновников восьмого класса: щи, каша, на второе котлета, в четверг пирог, за всё тридцать пять копеек. Немов ел там четвёртый год, за одним и тем же столиком у окна, и половой, не спрашивая, ставил перед ним щи и уходил. На второй день, в пятницу, он поймал себя на том, что смотрит на щи и не ест. Он смотрел на пар над тарелкой и думал, что швея варила морошку и не ела её, а только угощала. Потом взял ложку. Щи были горячие, и это было первое горячее за день, и он почувствовал, как тепло доходит до пальцев и не удерживается в них.

За соседним столом два титулярных советника из казённой палаты обсуждали, кому дадут Станислава к Новому году. Немов слушал и не понимал ни слова, как не понимают чужого языка, хотя пять лет назад слушал такие же разговоры и участвовал в них.

Домой он шёл пешком, по Гороховой до Загородного, потом по Разъезжей. Снег ещё не лёг, и под ногами была та петербургская осенняя жижа, которая не замерзает и не сохнет. Сапоги промокли к Загородному. Он знал, что промокнут, и не взял извозчика, потому что извозчик стоил двугривенный, а жалованье было до двадцатого.

Дома он снял сапоги, поставил их к печке и растопил. Дрова были сырые, и печь дымила первые четверть часа, как дымила всегда. За стеной у телеграфиста укладывали детей: кто-то не хотел, кто-то плакал, потом стихло, и стало слышно, как сам телеграфист, вернувшись со смены, ест — стучит ложкой о миску и говорит жене что-то короткое, и жена отвечает. Немов сидел у печки в носках, грел руки о кружку с чаем и слушал эту ложку.

Руки не грелись. Он давно перестал этому удивляться, но сегодня, слушая, как за стеной шестеро укладываются в двух комнатах, подумал, что за стеной тепло не от печки.

Он взвешивал.

За девять лет службы он не нарушил ни одного правила — не из добродетели, а потому что правила были устроены разумно и он это понимал лучше многих. Порядок допуска в Архив оберегал Реестр от человека, который захотел бы узнать лишнее. Запрет сообщать о поднадзорных оберегал самих поднадзорных: сорок человек, чьи имена стали бы известны, прожили бы до первого доноса. Всё было устроено правильно.

И всё это правильное устройство работало теперь на того, кто вычёркивал.

В пятницу вечером он сел за стол, взял лист и написал сверху: «Что я теряю». Ниже выписал: чин, девять лет службы, пенсион, доброе имя, возможность впредь заниматься этим делом вовсе. Потом взял второй лист, надписал «Что теряют они» и остановился, потому что писать было нечего: тридцать восемь строк, тридцать восемь человек, и он не знал ни одного имени.

Он сжёг оба листа в печи и на другой день пошёл в Архив.

Стоял конец октября, с Невы несло, и на Фонтанке уже шла шуга. Он поднялся на четвёртый этаж, отдал расписку унтеру и прошёл через комнату с клетями, мимо шести конторок, и за каждой подняли голову.

Вера Аполлоновна писала.

— У меня нет для вас справок, Аркадий Ильич.

— Я не за справкой.

— А за чем же?

Немов положил на её конторку отказ Пшеничного.

Она прочла, не беря в руки, сверху вниз, и не изменилась в лице. Только перо, которое она держала на весу, опустилось на подставку — аккуратно, без стука.

— Пойдёмте, — сказала она. — У нас есть комната с бумагой на списание. Там пахнет мышами, зато туда никто не ходит.

Комната оказалась в конце коридора, за поворотом, и в ней вдоль стен до потолка стояли связки старых дел, перевязанные шпагатом. Пахло действительно мышами и пылью. Вера Аполлоновна затворила дверь и осталась стоять, прислонясь к ней спиной.

— Говорите.

— Мне нужны книги годовых явок, — сказал Немов. — Без них я ничего не могу. Я знаю сорок адресов и не знаю ни одного имени, а без имени я не могу ни предупредить, ни охранить, ни даже похоронить по-человечески. Официального пути нет, он закрыт этой подписью.

— И вы хотите пойти ночью.

— Хочу. Другого способа я не придумал, а думал три дня.

Она молчала. Немов ждал и смотрел на связки дел за её плечом — сотни папок, каждая с печатью, каждая когда-то была чьей-то бедой, а теперь лежала в списании.

— Вы понимаете, что со мной будет, — сказала она наконец. Это был не вопрос.

— Понимаю.

— Не понимаете. Вас отставят от должности. Меня отставят от должности и запретят службу во всех ведомствах, а других ведомств, которые взяли бы женщину на такую работу, в России нет. Мне двадцать семь лет. У меня после отца остались долги, которые я плачу второй год.

— Я знаю. Я и не прошу вас идти.

— А как же вы попадёте?

— Через дверь, — сказал Немов. — У меня есть расписка и право входа в дневные часы. Я войду днём и останусь.

Вера Аполлоновна посмотрела на него так, как смотрят на ребёнка, объясняющего, что до луны можно доехать в конке.

— Комнату запирают в семь и обходят в восемь. Унтер считает расписки: сколько взял, столько вернул. Вы не выйдете до утра и не сможете зажечь свет, потому что окна во двор, а во дворе ночной сторож. Книги явок в Списательской части, на втором этаже, а не у нас. И на двери у них замок, к которому у меня нет ключа и никогда не было.

— Тогда этим путём я не попаду, — сказал Немов. — Значит, пойду другим. Их сорок. Я знаю адреса. Я обойду тридцать восемь дверей и в каждой спрошу про осеннюю поездку. Кто-нибудь да скажет — куда ездил и к кому.

— И через неделю об этом узнают все сорок участков, а через две — тот, кто вычёркивает.

— Вероятно.

— Не вероятно. Наверное.

Она отошла от двери, прошла вдоль связок и остановилась у окна — маленького, забранного решёткой, за которым виднелся кусок двора и крыша флигеля.

— Аркадий Ильич, вы приходите ко мне второй раз и второй раз кладёте на стол свою голову. Вам не приходит в голову, что я могу отнести этот ваш отказ наверх и получить за него благодарность?

— Приходит. И я всё равно пришёл, — сказал Немов. — Я не умею иначе. Вы про меня верно сказали в первый день: я не умею лгать. Это не добродетель, это неспособность, вроде глухоты.

Вера Аполлоновна засмеялась — коротко, без веселья, — и повернулась к нему.

— Хорошо, — сказала она. — Тогда слушайте, и слушайте внимательно, потому что дважды я этого не повторю.

Она подошла ближе и заговорила негромко.

Книги годовых явок действительно хранятся в Списательской части, и туда хода нет ни ей, ни ему. Но всякая явка есть действие делопроизводственное, и всякое такое действие оставляет след не в одном месте, а в двух. Приняв явку, Списательская часть сносится с Архивом: в книгу Реестра против соответствующей строки ставится отметка о том, что лицо явилось и запись подтверждена. Отметку эту ставит архивный писец, и ставит он её не в Реестр — к Реестру писцов не подпускают, — а в оборотную опись, которая после того подшивается.

— Оборотные описи у нас, — сказала она. — В двенадцатом шкафу. За три года — девять связок.

— В них есть имена?

— В них есть номера строк и даты. Имён нет.

— Тогда они бесполезны.

— Нет, — сказала Вера Аполлоновна. — Потому что если человек не явился, отметки не будет. Вы получите не имена, Аркадий Ильич. Вы получите номера строк, против которых в этом году отметки нет.

Немов стоял молча.

— Сколько их может быть?

— Не знаю. Явка кончается пятнадцатого октября. Сегодня двадцать третье. Опись за этот год уже сведена.

— А вы её видели?

— Нет, — сказала она. — Я её не открывала.

И вот тут, впервые за весь разговор, Немов заметил, что она лжёт, — не по лицу, лицо у неё было спокойное, а по тому, что она произнесла эти четыре слова на полтона ниже, чем все предыдущие.

Он не подал виду.

— Когда? — спросил он.

— Завтра. В воскресенье Архив закрыт, унтера нет, а я имею право входа по описи на списание, потому что списание идёт в конце месяца. Со мною может быть посторонний в качес