Русичи Византия. цикл Древний мир

Их тактика была безжалостной и отточенной: лёгкие, быстрые суда под чужими стягами внезапно выныривали из тумана или из-за песчаных кос, обрушиваясь на купеческие караваны. За считанные мгновения палубы покрывались кровью, товары исчезали, а уцелевших моряков либо бросали на пустынных берегах, либо уводили в плен. Слухи о таких нападениях летели быстрее ветра, и вскоре в Херсонесе не осталось ни одного купца, который не знал бы о творящемся беспределе.

Купцы начали массово жаловаться Бравлину. Они приходили к нему в княжеские палаты целыми делегациями: бородатые, суровые мужчины в промасленных плащах, с мозолистыми руками и усталыми, полными горечи глазами. Каждый из них рассказывал свою историю — о потерянном грузе, о погибших товарищах, о разорённых семьях. Их голоса сливались в единый горький хор, и Бравлин слушал каждого, не перебивая, лишь крепче сжимал пальцы на подлокотниках кресла, чувствуя, как внутри закипает гнев, смешанный с тяжёлой ответственностью.

У князя не осталось выбора: чтобы хоть как-то защитить торговлю, он распорядился за счёт просителей выделить охрану для купеческих стругов. Дружинники, привыкшие к дальним походам и жестоким схваткам, теперь должны были сопровождать торговые суда, превращаясь в своеобразных стражей торговых путей. Это решение далось Бравлину нелегко: он понимал, что оттягивает силы от других важных дел, но знал и другое — если рухнет торговля, пострадает весь город.

К тому же купцы, опасаясь выходить в открытое Чёрное море, стали искать более безопасные маршруты. Теперь они предпочитали держаться ближе к берегу, ведя торговлю вдоль побережья Тавриды, Булгар и Балканского полуострова. Путь становился длиннее, грузы приходилось перегружать, а расходы росли, но это было лучше, чем рисковать жизнью и товаром.

Однако в этой череде неудач был и положительный фактор, который очень обрадовал Бравлина. Узнав о пиратских нападениях на свои корабли, на помощь воеводе Святобору, охранявшему поволоку между Доном и Волгой, пришли дружины русичей из Мурома и Суздали. Это были опытные воины, привыкшие к суровым условиям и долгим переходам. Их появление стало не просто подмогой — оно означало, что русские земли готовы стоять друг за друга, что сила их — в единстве.

О прибытии подкреплений Святобор своевременно известил князя в Херсонесе. Гонцы мчались днями и ночами, меняя коней на постоялых дворах, чтобы как можно скорее донести весть. Когда Бравлин прочёл грамоту, его лицо, долгое время хранившее суровое выражение, на мгновение озарилось облегчённой улыбкой. Он понял: теперь у них есть шанс не просто защищаться, но и перехватить инициативу.

Потому к осени восемьсот двадцать девятого года безопасность торговли между русскими купцами и странами причерноморского бассейна Бравлину вновь удалось стабилизировать. На самых опасных участках были выставлены заставы, патрули регулярно обходили берега, а слухи о том, что теперь купеческие караваны идут под надёжной охраной, постепенно дошли и до корсаров. Некоторые из них предпочли искать более лёгкую добычу, другие же, дерзкие и упрямые, поплатились за свою наглость.

К тому же в начале октября этого же года из Константинополя пришли известия о кончине императора Михаила Второго. Весть эта пронеслась по Херсонесу, словно холодный осенний ветер, заставляя людей переглядываться и шептаться: что теперь будет? Кто станет новым владыкой Византийской империи? И как это скажется на их жизни?

Новым владыкой Византии стал его сын Феофил. И, к удивлению, многих, молодой император, не желая обострять конфликт с русичами, прислал через послов князю в Херсонес дорогие подарки — золотые чаши, расшитые шёлковые ткани, драгоценные камни в изящных оправах. В этом жесте читалось не столько великодушие, сколько расчёт: Феофил хотел показать, что готов к миру, что не стремится к войне, которая могла бы истощить обе стороны.

Бравлин окружил послов вниманием и почётом. Он не хотел выглядеть ни слишком жёстким, ни излишне доверчивым. В большой светлице, где стены были украшены резными панелями, а на лавках лежали мягкие медвежьи шкуры, он принял заморских гостей с достоинством, подобающим князю. Стол ломился от угощений: жареный кабан, пироги с рыбой, мёд и квас — всё самое лучшее, что мог предложить Херсонес. Но за внешней пышностью скрывался холодный расчёт: Бравлин хотел, чтобы послы увезли с собой не только дары, но и чёткое понимание: русичи сильны, самостоятельны и не потерпят давления.

Когда формальности были соблюдены, князь, глядя прямо в глаза послам, недвусмысленно дал понять им о том, что с близкими соседями нужно дружить, а не воевать.

— Я рад, что император Византии сделал правильные выводы, — заговорил Бравлин, и голос его звучал ровно, без лишней резкости, но в нём чувствовалась твёрдость, которую невозможно было не заметить.

— Мы не желаем воевать с Византией, о том говорят наши дела. Мы хотим торговать, обмениваться товарами, узнавать друг о друге. Но мы не позволим никому ставить нас на колени.

Повернувшись к воеводе Велимиру, он вымолвил:

— Приведите сюда Лактания и его сподручных.

На его слова тотчас в зал доставили пленных римлян. Их освободили от висевших по рукам и ногам цепей, и металл с глухим лязгом упал на каменные плиты пола. Пленные, ещё не веря в происходящее, потирали покрасневшие запястья, переглядывались, пытаясь прочесть в лицах русичей хоть намёк на то, что ждёт их дальше. Они низко поклонились князю, и тот, выдержав небольшую паузу, произнёс:

— В знак вечного мира между русичами и Византийской империей мы даруем вам свободу. Пусть это будет не просто жестом, а доказательством того, что мы умеем быть не только сильными, но и великодушными.

Послы в знак согласия закивали головами, обещая передать слова князя императору. Они пятясь задом, удалились, стараясь не поворачиваться спиной к князю — так, как того требовал византийский этикет, смешанный здесь с осторожностью перед грозным северным правителем.

После того как двери за ними закрылись, Велимир, приблизившись к Бравлину, тихо спросил:

— Ты веришь им?

Князь помолчал, задумчиво провёл ладонью по бороде, будто взвешивая каждое слово, и коротко ответил:

— Нет!

В этом одном слове прозвучало всё: и память о коварстве византийцев, и горький опыт прошлых лет, и понимание того, что дипломатия — это всегда игра, где каждый ход нужно просчитывать наперёд.

— Но лучше плохой мир, чем малая война, — добавил он чуть тише, и в его голосе слышалась не слабость, а мудрость правителя, который знает: иногда сила проявляется не в ударе меча, а в умении удержать этот меч в ножнах.

Глава 5

Однако Бравлин ошибся, надеясь на миролюбие нового императора Византии. Его вера в то, что смена власти принесёт передышку и возможность выстроить честные торговые отношения, оказалась наивной — и эта наивность могла дорого обойтись и ему, и всему Херсонесу.

Лишь только Лактаний, едва ступив на мраморные плиты Золотой палаты тронного зала Константинополя, оказался подле нового владыки, как Феофил заявил во всеуслышание, подняв руку так, чтобы каждый в зале мог видеть его перстень с печатью — знак власти, который он теперь носил с особой гордостью:

— Мы отомстим русичам за пленение наших послов, не пройдёт и года! Я не намерен прощать варваров за недостойное отношение к Византии. Их удел — коленопреклонение. Вскоре они почувствуют мою месть. Клянусь памятью моего отца!

Слова эти прозвучали не как угроза, брошенная в гневе, а как клятва, произнесённая перед лицом Бога и всех придворных. В зале повисла напряжённая тишина, нарушаемая лишь шорохом шёлковых одежд да редким звяканьем золотых украшений. Придворные переглядывались, кто-то едва заметно кивал, одобряя решимость молодого императора, кто-то отводил взгляд, предчувствуя беду. Лактаний же, стоя подле трона, лишь стиснул зубы, понимая, что мир, о котором он мечтал, рассыпался в прах, едва успев родиться.

Так и случилось. Весной следующего года, как только в степи растаял снег и земля, пропитанная талой водой, начала понемногу подсыхать, князь, всё ещё надеясь договориться с Византией о безопасной торговле, собрал к императору посольство. Он хотел показать, что готов идти на уступки, что ценит мир больше славы, что интересы его народа — в процветании, а не в бесконечных распрях.

В посольство вошли его доверенные люди, из числа самых близких и проверенных. В него вошёл соратник Бравлина по войне с хазарами — Бажен, человек прямой, резкий, но бесконечно преданный князю, знавший цену и слову, и мечу. Начальник личной охраны — Никодим, молчаливый и внимательный, с глазами, которые ничего не упускали, и руками, привыкшими к рукояти меча. И родной брат жены — Далимысл, богатырь радимичский, в чьих жилах текла кровь воинов, а в сердце жила память о чести рода.

В середине мая восемьсот тридцатого года посольство русичей, в сопровождении двух десятков дружинников — самых опытных и стойких воинов, сев на струги, вышло из устья Днепра в бескрайние просторы Чёрного моря. Волны, ещё холодные от недавней зимы, бились о борта ладей, а ветер, пахнущий солью и дальними землями, раздувал паруса. Путь был неблизким, и каждый день в дороге заставлял послов всё чаще переглядываться, задавая друг другу немые вопросы: что ждёт их в Константинополе? Услышат ли их? Или слова их разобьются о гордыню византийского двора, как волны о скалы?