Полная версия
— Мы раньше разговаривали?
Злата стояла рядом и видела, как у Ярослава меняется дыхание.
— Да, — сказала она врачу. — Пятнадцать минут назад.
— Простите. Тяжёлая смена.
Злата ничего не ответила.
Когда врач ушёл, Ярослав посмотрел на неё.
— Ты веришь?
— Во что именно?
— Что я — я.
Она хотела сказать «да».
Факты были достаточными. Голос. Петрович. Костяшка. Отпечатки. Биоматериал.
Но перед ней сидел мужчина, которого она не видела взрослым ни одного дня. За девять лет Злата научилась не ждать шагов в коридоре, не оборачиваться на похожие куртки, не сохранять для него новости. Она закрыла его комнату, потом вместе с матерью разобрала вещи. После похорон выбросила старую кружку с отколотым краем и неделю плакала из-за кружки, а не из-за него.
— Я верю фактам, — сказала она.
Ярослав коротко усмехнулся.
— Отлично. Семейная традиция.
— Только не сейчас.
— Я не начинаю.
Они помолчали.
Потом он спросил:
— Ты правда фельдшер?
— Уже три года.
— Ты же кровь ненавидела.
— В двенадцать.
— Для меня недавно.
Злата отвернулась к окну. На парковке санитар катал пустую коляску. Моросил дождь.
— А для меня нет, — сказала она.
Ярослав не ответил.
Через минуту ей стало стыдно. Потом злость вернулась.
Врач принёс результаты: серьёзной острой патологии нет; осмотр, КТ и анализы не давали признаков резкого старения за последние недели. По ним нельзя было точно отличить двадцатилетнего от двадцатидевятилетнего, но физически Ярослав выглядел на свой паспортный возраст. Объяснить, где прошли эти годы, врач не мог.
Когда врач ушёл, Злата заставила Ярослава поесть. В больничном буфете остались только холодные сырники и чай в пластиковых стаканах. Он съел два сырника слишком быстро, потом остановился, будто вспомнил, что за ним наблюдают.
— Ты когда нормально ел? — спросила она.
— Сегодня считается?
— Нет.
— Тогда не знаю.
— За свои тридцать семь дней?
Он провёл ложкой по дну стакана.
— Было что есть. Не всегда нормальное.
Злата уже открыла рот для следующего вопроса, но остановилась.
Она написала старшему фельдшеру, что на смену сегодня не вернётся.
Ответ пришёл почти сразу: «Закроем. Пациент с Лебедева передан второй бригаде. Позвони вечером».
На холодильнике дома висела магнитная карточка курсов по неотложной помощи, на которые она откладывала деньги. В телефоне — переписка с подругой о поездке зимой. В ванной сохло полотенце человека, с которым она рассталась месяц назад и всё никак не выбрасывала.
— Где ты будешь жить? — спросила она.
Она представила свою однокомнатную квартиру: сушилка с формой у окна, учебники на кухонном столе, чужая мужская обувь в коридоре. Ещё вчера там помещалась её жизнь. Сегодня мозг уже предлагал переставить мебель под Ярослава. Злата мысленно послала мозг к чёрту.
— Найду гостиницу.
— С временной справкой и телефоном из музея?
— Он ещё работает.
— Четыре процента — не «работает».
— Вот теперь узнаю.
— Не наглей. Я не сказала, что ты будешь жить у меня.
— Я и не просил.
Злата сделала глоток слишком горячего чая и обожгла язык.
Ярослав снова потёр костяшку большого пальца.
Она протянула руку и накрыла его пальцы своими.
Ярослав замер.
Злата тоже.
Ничего необычного не произошло. Его рука была тёплой, взрослой и совершенно настоящей. Злата не отпустила её сразу.
Глава 4. То, что остаётся на бумаге
На следующее утро Мира проснулась от того, что Тихо пытался затолкать её носок под батарею.
Она отобрала добычу, нашла второй носок в собственной сумке и только потом вспомнила Ярослава.
Телефон лежал экраном вниз. За ночь пришло три сообщения.
От Златы: «Его оставили до утра под наблюдением. Серьёзного по обследованию ничего. Я потом заеду в фототеку».
От неизвестного номера: «Это Ратибор. Ваш контакт дала Милена из Регистрации. Нужна встреча по Вересову». Ни Милену, ни Регистрацию Мира не знала.
И от Ярослава, в 04:12: «Медсестра принесла воду, вышла на минуту, вернулась и спросила, к кому я пришёл. Если это ваш “контекст”, то он ухудшается».
Мира села на кровати.
Потом заставила себя не открывать блокнот.
За последние сутки она уже записала достаточно: дом №17, женщина с фотографией, полицейские, врач. Важнее было понять, повторяется ли одно и то же у разных людей и систем.
Перед открытием Мира всё-таки позвонила вчерашней посетительнице. Женщина помнила только, что принесла четыре снимка и что Вера просила отдельно посмотреть один — тот, где ремонтировали пути. Зачем, снова не вспомнила. Мира записала это рядом с номером телефона и больше из разговора ничего не вытянула.
Фототека открылась в девять. К половине десятого у неё были кофе, незаконченная заявка на школьный архив и мужчина лет тридцати пяти в рабочей куртке, который представился Ратибором и сразу попросил не называть его специалистом по аномалиям.
— А кем называть?
— Ратибором. Я работаю с группой, которую по старой привычке называют Картографами.
— Картографами?
— Да.
— И Милена оттуда?
— Из Регистрации. Она ведёт случаи и подтверждения. Я больше по полю.
— То есть всё-таки специалист по аномалиям.
Ратибор поморщился, но спорить не стал. На рукаве куртки у него был след белой краски, на рюкзаке — дешёвый карабин с ключами, ботинки мокрые. Он принёс бумажный пакет из булочной и положил на край стола.
Говорил он быстро, ел ещё быстрее и всё время складывал использованные салфетки в аккуратный квадрат. На безымянном пальце осталась светлая полоска от кольца, которого не было. Когда за окном особенно громко ударили по рельсу, Ратибор автоматически посмотрел на часы, будто звук входил в его рабочее расписание.
— Вы всегда такой спокойный? — спросила Мира.
— Нет. Я просто уже завтракал.
Он сказал это совершенно серьёзно, и Мира невольно усмехнулась.
— Это взятка?
— Нет. Я не успел позавтракать и купил две. Если будете задавать много вопросов, вторую съем сам.
Мира открыла пакет.
— С сыром?
— С сыром.
— Тогда разговор возможен.
Ратибор усмехнулся, но почти сразу стал серьёзным.
— Вересова сегодня видел. Он меня помнит. Я его — тоже. Пока.
— Почему «пока»?
— Потому что я знал его до исчезновения и потому что у нас уже бывали люди, у которых факт держится дольше живого узнавания.
— Бывали?
— Не так. Не девять лет и не с таким масштабом. Но принцип знакомый.
Мира хотела спросить «какой принцип», однако дверь открылась, и в фототеку вошёл ещё один мужчина — старше Ратибора, коротко стриженный, в городской куртке с нашивкой службы электросетей.
— Я говорил не собирать людей здесь.
— Доброе утро, Сергей Викторович, — сказал Ратибор.
— Какое оно доброе, если Северный опять даёт рассогласование?
Сергей Крылов заметил Миру.
— Вы Ланская?
— Да.
— Крылов. Городские сети.
Рукопожатие было коротким.
Он оглядел фототеку так, словно проверял пути эвакуации.
— Вересов сюда приходил?
— Вчера стоял через дорогу. Внутри не был.
— И не надо пока.
Мира поставила кофе.
— Это распоряжение?
— Совет.
— Тогда объясните.
— Вчера в двадцать три сорок семь мы переключили тяговую подстанцию на временную схему, — сказал Крылов. — Обычная работа. Через восемь минут диспетчер получил заявку на дом, которого нет в реестре, хотя бригада стояла перед его подъездом. Потом система дважды создала одного электромонтёра как двух разных сотрудников. Я это не называю чудом. Я называю поводом остановить переключения.
— И остановили? — спросила Мира.
— На час. Потом город потребовал вернуть движение. Людям всё равно надо ехать на работу.
— Вы вообще против того, чтобы это изучали? — спросила она.
— Я против того, чтобы любой удачный проход сразу считали маршрутом. Вчера Вересов вернулся. Это ещё не делает проход безопасным. Через пять лет там будет расписание, бюджет и люди, которым начальник сказал идти на смену. Вот этого мне достаточно для осторожности.
Ратибор развернул пакет с остывшей слойкой.
— И вот поэтому Сергей Викторович нужен нам даже тогда, когда мешает.
— Особенно тогда, когда мешаю.
— Вот поэтому я не люблю, когда ты начинаешь с названий.
— Я начал с булочки.
— Ещё хуже.
Ратибор достал из рюкзака тонкую прозрачную пластину размером с ладонь. Обычное стекло на вид, только по краю шли молочно-белые прожилки.
— Можно на стол?
— Если не взорвётся.
— Не умеет.
Он положил пластину рядом с бумажной карточкой Железнодорожной, 17.
— Если рядом есть устойчивое рассогласование, прямые линии через эту пластину начинают двоиться раньше, чем через обычное стекло. По одной пластине выводов не делают.
— Береговое стекло, — сказал Крылов.
— Спасибо, Сергей Викторович, я пытался не превращать это в лекцию.
— А я пытаюсь закончить за час то, что вы собираетесь обсуждать до обеда.
Мира посмотрела на пластину. Под потолочным светильником она выглядела скучным куском стекла с молочно-белыми прожилками.
— И что вы хотите проверить?
— Ничего, — ответил Ратибор. — Хотим посмотреть, что повторяется само.
Через двадцать минут приехали Ярослав и Злата. Ярослав был в чистой футболке и тёмно-синей куртке, явно не из его старых вещей. В нём всё ещё была настороженность человека, который только вчера впервые увидел своё взрослое лицо.
— Доброе утро, — сказал он Мире. — Или у вас уже есть форма отчёта о моём самочувствии?
— Я решила дать тебе шанс не стать таблицей.
— Щедро.
Злата бросила на обоих быстрый взгляд.
— Вы уже успели перейти на «ты»?
— Девять лет экономим, — сказал Ярослав.
— Вересов, хватит.
Ратибор поздоровался с ним как со старым знакомым. Крылов — сдержаннее.
— Ярослав.
— Сергей Викторович.
Мира ничего не знала о том, что связывало этих двоих в 2017-м.
Крылов первым отвёл взгляд.
В дверь заглянул курьер с коробкой бумаги для принтера. Разговор оборвался мгновенно. Ратибор убрал пластину в рюкзак, Крылов подхватил коробку, потому что она оказалась тяжёлой, а Ярослав отошёл от прохода. Несколько минут все пятеро были просто людьми, которые выясняли, куда поставить расходники и кто распишется в накладной.
Когда курьер ушёл, Крылов всё ещё держал в руках канцелярский нож, которым вскрыл коробку. Он посмотрел на него, положил на стол и сказал:
— Вот этого я и боюсь. Вчера здесь аварийная зона. Сегодня мы обсуждаем её между бумагой и кофе. Через месяц кто-нибудь решит, что раз ничего не случилось, туда можно отправлять смену.
— Или завтра мы будем знать достаточно, чтобы не повторить семнадцатый год, — ответил Ратибор.
Ярослав поднял глаза.
— А что именно вы повторили в семнадцатом?
На этот раз пауза стала другой.
— Сядем.
Они не проводили серию тестов. Ратибор предложил одну вещь: позвать человека, который не знает Ярослава, представить их и через десять минут попросить описать встречу.
В качестве добровольца выбрали соседку из ремонта обуви — Инну Павловну, которая знала Миру с детства и любила всё, что можно потом рассказать другим.
Мира представила:
— Это Ярослав, знакомый Веры. Он вернулся в город после долгого отсутствия.
— Очень приятно, — сказала Инна Павловна. — Вы у неё раньше помогали? Лицо знакомое.
Они поговорили о ремонте рельсов и погоде. Инна Павловна ушла к себе.
Через десять минут Мира зашла в мастерскую.
— Кто был у нас с Златой?
— Мужчина какой-то. Из администрации?
— Имя помните?
Инна Павловна задумалась.
— Ты представляла?
— Да.
— Ярос… нет. Подожди. — Она нахмурилась. — Странно. Лицо помню, разговор помню. Кто он — нет.
Мире захотелось повторить опыт с другим человеком. Она уже потянулась к блокноту и остановилась.
Ярослав заметил это. Ещё одна проверка означала для него ещё одного человека, который забудет его у него на глазах.
— Одного независимого наблюдения хватит, — сказал Ратибор. — Не будем ставить опыт на каждом посетителе и превращать Ярослава в образец.
— Мне нравится этот человек.
— Не очаровывайся, — сказала она и убрала ручку в карман.
Мира вернулась в фототеку.
— Десять минут продержалось, — сказала она.
Ратибор записал время. Один раз. Без повторения.
Крылов тяжело выдохнул.
— Значит, контакт нестабилен. Его нельзя сейчас водить по узлам.
— Я никуда не просился, — сказал Ярослав.
— В прошлый раз тоже сначала не просился.
— А потом?
Крылов замолчал.
Мира ждала ответа, но Ратибор покачал головой.
— Не здесь и не кусками.
— Удобно, — сказал Ярослав.
— Неудобно. Просто если я сейчас вывалю на тебя обрывки 2017-го, ты начнёшь достраивать память под них. Мне нужен твой собственный порядок того, что помнишь.
Ярослав сжал губы. Потом кивнул.
Крылов подошёл к окну.
На улице рабочие снова били по рельсу. За ними тянули новый кабель к остановочному табло.
— Северный узел реконструируют с августа, — сказал он. — Вчера меняли временную схему питания. Ночью получили три адресных сбоя и два отказа идентификации в служебной системе.
— Это связано с Ярославом? — спросила Злата.
— Скорее, и то и другое связано с одним процессом.
— Каким?
Крылов посмотрел на Ратибора.
Тот ответил:
— Контуром мы называем участок, который достаточно устойчив сам по себе. Иногда два таких участка начинают частично совпадать. Тогда данные, вещи или люди могут оказаться не там, где ожидаешь. Пока вам достаточно этого.
— «Пока» мне уже не нравится, — сказала Злата.
— Мне тоже.
Тихо, до этого спавший под батареей, поднялся без всякого зова.
Он подошёл к стеклянной двери, понюхал щель внизу и отступил. Потом ещё раз приблизился, вытянув шею.
Мира заметила первой.
— Тихо?
Тихо прижал уши.
За дверью были мокрые рельсы, люди на остановке и рабочий в оранжевом жилете.
Ратибор взял пластину берегового стекла и встал рядом с дверью.
— Не подходите пока.
— Почему? — спросил Ярослав.
— Тихо реагирует на запахи и давление раньше нас. Может быть химия с улицы, может погода. Сначала проверяем обычное.
Он посмотрел через пластину.
— Ничего.
Крылов уже доставал телефон, чтобы позвонить на Северный.
Мира перевела взгляд на витрину закрывшегося магазина через дорогу. В тёмном стекле отражалась их улица: остановка, вывеска фототеки, кусок неба.
И ещё что-то светлое за крышей дома.
Она подошла на шаг ближе.
— Ратибор.
— Что?
— В отражении.
Он повернулся.
Над знакомой плоской крышей, где должны были быть только антенны и низкое сентябрьское небо, поднимался белый склон.
Глава 5. Белорог над крышей
Белый склон не был похож ни на снег, ни на облако.
Узнавание пришло раньше страха.
В витрине через дорогу отражалась их улица: мокрый асфальт, трамвайные провода, красная вывеска аптеки. Всё было на месте. Но выше крыши пятиэтажки начиналась широкая светлая поверхность, уходившая вверх под углом, которого в Вейре не существовало.
По ней двигались животные.
— Никто не выходит, — сказал Крылов.
Он говорил уже по телефону, коротко отдавая кому-то указания отключить один из временных контуров питания на Северном узле.
Ратибор не смотрел на него. Стоял у окна с прозрачной пластиной и медленно менял угол.
— Пластина даёт двоение на краю. Слабое.
— Это что? — спросила Злата.
— Пока изображение.
— Изображение чего?
Ярослав ответил раньше:
— Берега.
В комнате стало тихо.
Он подошёл ближе, но остановился сам в двух шагах от двери. Мира увидела, как он втянул воздух.
— Пахнет? — спросил Ратибор.
— Здесь нет.
— А что ты ожидал?
Ярослав не сразу ответил.
— Известь. И железо после дождя. Только холоднее.
Мира посмотрела на витрину.
Животные шли по склону почти поперёк их отражённой улицы. Их было не меньше десяти. Крупные, выше оленя, светлые, но не белые: вдоль спины тянулась серо-песочная полоса. На головах — широкие рога, которые на расстоянии казались слишком тонкими для такого размера.
Они двигались с разной скоростью. Взрослые ставили ноги точно, почти без скольжения, хотя склон казался слишком крутым. Двое молодых то отставали, то догоняли стадо короткими неловкими прыжками. Один остановился возле тёмной полосы растительности и долго тянул её губами из трещины в камне. Никто не смотрел на людей.
Один детёныш дважды оступился на мокром камне; взрослая самка замедлила шаг, пока он не вернулся внутрь стада.
Мира поймала себя на том, что улыбается.
— Белороги, — сказал Ратибор.
— Вы их так называете? — спросила она.
— Уже давно.
— Они оттуда приходят сюда?
— В Вейре их видели считаные разы и всегда ненадолго. Обычно они держатся открытых склонов.
Крылов закончил разговор.
— Прекрасно. Значит, не надо подкидывать людям идеи.
— Я не собиралась заводить одного дома.
— Вы удивитесь, кого только люди не готовы завести дома после первого красивого кадра.
Ярослав тихо сказал:
— Они не любят закрытые места.
Он сказал это раздражённо, слишком быстро.
— Если загнать стадо между стенами, они начинают бить рогами не наружу. Вверх. Идут на свет.
— Ты это видел? — спросил Ратибор.
— Я уже сказал: не знаю.
Он провёл ладонью по шее. Мира заметила мелкий белёсый шрам под ухом, ещё один из тех, которых не было на снимке 2017 года.
Ратибор не стал предлагать объяснение.
— Запомни, что именно ты знаешь. Потом попробуем отделить навык от воспоминания.
— Спасибо, — сухо сказал Ярослав. — Очень помогает не знать, каким способом я не помню собственную жизнь.
Ратибор повернулся к нему.
— Откуда знаешь?
Ярослав смотрел на стадо.
— Не знаю.
На его лице появилось то выражение, которое Мира уже видела в больнице, когда он находил в собственном теле неизвестный факт.
Он поднял руку, будто собирался коснуться стекла, и не коснулся.
— Если вода поднимается, взрослые поднимаются выше, а не уходят вниз.
— Ты видел это? — спросила Злата.
— Наверное.
— В первые тридцать семь дней?
Ярослав закрыл рот.
Белороги продолжали идти.
Один взрослый зверь остановился и поднял голову. Рога чуть повернулись, будто он прислушивался не ушами. Затем стадо изменило направление — не резко, а всей массой, как вода вокруг камня.
— Почему они свернули? — спросила Мира.
— Не знаем, — ответил Ратибор.
Витрина дрогнула от проехавшего трамвая. На секунду белый склон исчез за отражением вагонов, потом появился снова.
Мира видела людей внутри трамвая. Никто не смотрел в сторону магазина. Для пассажиров напротив ничего не происходило.
— Почему мы видим, а они нет?
— Угол, стекло, положение слабого слоя. Может быть, через минуту не увидим и мы.
— А камера?
— Попробуйте.
Мира подняла телефон и сделала снимок.
На экране белый склон был, но смещён ниже, чем глазами. Верх крыши будто прорезал живот одному из дальних животных.
Она сделала второй кадр.
На нём стадо оказалось левее.
— Значит, камера тоже видит? — спросила Злата.
— Видит, но каждый кадр собирает несовпадение по-своему.
Тихо издал низкий звук и попятился от двери.
Шерсть вдоль его спины поднялась дыбом.
Тогда до Миры дошёл чужой запах.
Он был едва заметным, похожим сначала на строительную пыль с улицы: известь, мокрый камень и металлическая горечь, как после прикушенной губы.
Ярослав резко повернул голову.
— Вот.
— Не двигаться, — сказал Крылов.
Запах усилился на секунду и исчез.
В отражении склон стал ярче. Мира увидела то, чего раньше не замечала: между белыми уступами росли низкие тёмные стебли. Дальше, у края кадра, лежала полоска воды. Почти чёрная.
Над водой прошёл широкий полупрозрачный силуэт. Он не махал крыльями, а планировал на ветре, медленно меняя форму.
За ним появился второй. Потом третий, выше. Они держались на потоке, складывая и раскрывая полупрозрачные боковые пластины. На краях проступал тёплый янтарный оттенок. Далеко внизу, у самой воды, что-то серебристое синхронно повернуло — косяк мелкой рыбы или похожих на неё существ. На секунду тёмная поверхность стала полосатой от света.
Один из них снизился над водой. Свет прошёл сквозь полупрозрачную плоскость тела, и на секунду Мира увидела внутри тонкую тёмную сеть, похожую на жилки листа. Существо коснулось поверхности не лапами, а длинным нижним краем, оставило узкую рябь и снова поднялось. Другие продолжили путь вдоль берега.
Мира почувствовала на губах холодную влагу, хотя дверь оставалась закрытой.
Мира опустила телефон, так и не сделав следующий кадр.
Несколько минут она только смотрела.
— Это далеко? — спросила она.
— От нас? — Ратибор качнул головой. — Сейчас плохой вопрос.
— Почему?
— Потому что «далеко» там иногда приходится измерять несколькими способами сразу.
— И всё-таки.
— Если слой совпадёт достаточно, ближайшая стабильная Белая терраса находится примерно в двух с половиной километрах от нашей точки по городской геометрии. По Берегу путь может оказаться длиннее.
— Можно туда попасть?
Крылов ответил первым:
— Нет.
Ратибор посмотрел на него.
— Сегодня — нет.
— И завтра, если Северный не будет стабилен.
— С этим согласен.
Телефон Миры завибрировал. Муниципальный куратор фототеки спрашивал, всё ли в порядке: по внутренней системе прошла служебная отметка о «нестабильности адресной привязки» в квартале. Мира перечитала формулировку и показала Крылову.
— Они закроют помещение?
— Если я напишу, что здесь есть непосредственная опасность, — да.
— Она есть?
— Пока нет. Поэтому я напишу, что технический двор временно ограничен, а общественная зона работает.
Крылов заметил её взгляд.
— Если закрывать квартал при каждом сбое, город встанет раньше, чем мы поймём, что здесь действительно опасно. Ограничивать надо то, что можем обосновать.
— Я не спрашивала, когда, — сказала Мира.
— Но подумали, — заметил Крылов.
Она не стала отрицать.
Ярослав всё ещё смотрел на Белорогов.
Злата подошла к нему сбоку.
— Ты там был?
— Да.
— Ты помнишь?
— Вот это хуже.
Он провёл пальцами по левому запястью, по старому рубцу, которого не мог объяснить.
— Я помню первые тридцать семь дней после Северного. Я не помню девять лет. Но когда они свернули, я знал, что сейчас будет.
— Может, видел в те дни.
— Может.
— Ты сам не веришь.
— Я не знаю, чему верить. Это другое.
Ратибор убрал береговое стекло в чехол.
— Тогда пока оставим именно так.
— «Не знаем»? — спросила Мира.
— Значит, маршрут на этом не строим.
Крылов снова набирал номер.
— Рабочее состояние закончится, если слой усилится. Мне нужно закрыть доступ к техническому двору фототеки и проверить, не совпало ли что-нибудь по Северному.
— Закрыть фототеку? — спросила Мира.
— Нет. Двор. Люди могут приходить. Обычная жизнь сейчас полезнее паники.
На этот раз Мира безоговорочно согласилась с Крыловым.
Белый склон начал тускнеть.
Когда отражение почти исчезло, Мира всё-таки вышла на улицу. Крылов выругался ей вслед и вышел тоже. Ратибор не удерживал — только велел не переходить дорогу.
Снаружи всё выглядело почти вызывающе нормальным. Пахло мокрым асфальтом и выпечкой. По рельсам прошёл пустой служебный вагон. На крыше пятиэтажки сидели две вороны; в витрине белый склон уже проступал только бледной полосой.
Мира встала точно напротив витрины. Серое небо Вейры уже почти вытеснило чужой горизонт.
— То есть это место не открылось? — спросила она.
— Для перехода — нет, — сказал Ратибор. — Свет прошёл достаточно, чтобы дать отражение, а геометрия — нет.
— А запах?
— Запах прошёл. Человек — нет, — ответил Крылов. — Поэтому я и не люблю слово «окно». Люди слышат его и сразу хотят полезть.
— Я ничего не сказала.
— Вы думали громко.
Злата, оставшаяся у двери, рассмеялась первой. Даже Ярослав усмехнулся.
Отражение улицы постепенно становилось плотнее. Серое небо Вейры возвращалось туда, где минуту назад лежала чужая линия горизонта. Последним исчез взрослый Белорог у края стада: он опустил голову к камню, а проехавшая машина на секунду закрыла витрину; когда её отражение ушло, белого склона уже не было.
