На языке звёзд мы говорим

Вероника Касимова

На языке звёзд мы говорим

Предисловие

Привет, добрый путник! Рада, что эта книга попала именно к тебе и, надеюсь, что история моих героев ещё надолго останется в твоём сердце.

Прежде, чем ты начнёшь этот путь, хочу сказать несколько слов.

Самое первое и основное: события книги происходят в вымышленном ханстве. Оно вдохновлено монгольской и бурятской культурой и мифологией, сказками с берегов Байкала и просторов степей, но не является точным их отражением. Это всё же фэнтези, а не этнографическая справка. Поэтому здесь есть как сознательные допущения и отступления от исторических реалий, так и, вероятно, случайные неточности, за которые я заранее прошу прощения у тех, кто знает и любит эту культуру давнее и глубже меня.

В тексте используются монгольские слова и понятия, адаптированные под русский язык: в частности, буквы Ө и Ү заменены на О и У, чтобы чтение было проще для тех, кто не знаком с монгольской письменностью, даже если это не совсем корректно по транскрипции. При этом слова с двоящимися гласными (такие, как тооно) сохранены в первозданном виде, хотя читаться это будет как тóно.

Значения имён и географических названий также могут не всегда соответствовать современному монгольскому языку. Например, забавная история вышла с именем моего главного героя, Холтгора. Это задумывалось, как игра слов — бурятское хотгор/хотогор в значении «кривой, согнутый», но первый слог происходит от «хөл» (с той самой заменой гласной), означающего «нога» — и, учитывая суффикс -гор, получается, что он «обладающий ногами». Таким образом, в рамках книги имя главного героя может трактоваться как «кривоногий», хотя у конкретно слова «холтгор» может быть и другое значение. Все прочие значения выбранных мной имён и названий я приложу как дополнительные материалы. Для бытовых слов и терминов в тексте будут сноски с пояснениями.

А вот мифы, сказки, праздники и астрономические названия в моей книге по большей части мои собственные, но за основу я брала реально существующие. В частности, в одном моменте я почти дословно пересказываю сказку «Волшебные рога Огайло», лишь с небольшими изменениями. На такое решение меня вдохновили «бродячие сюжеты», которые встречаются у разных народов. Так что, можно считать, что наше с вами ханство — это как отдельная культура, когда-то давно отделившаяся от монгольской и пошедшая по своему пути, но сохранившая свои корни.

Вот, наверное, и всё. А теперь — в путь!

Пролог

Степь… Полная ветров и страстей, степь ценила силу и скорость, крепкий дух да устойчивость воли. Степь ценила прямоту. Те, кто обрели себя в ней, называли её Тэнгэр Хэв — Небесной Степью, образом вечного неба. Потому что степь отражает небо таким, какое оно есть, повторяет его форму. А небо — это самая прямая истина, которая только может существовать. У неба не бывает кривизны.

И правил степью хан Одгэрэл. Хан ценил равновесие и гибкость: равновесие всадника в седле и острого клинка в руке, гибкость степных трав, что не ломаются под ветрами, и дуги лука, изогнувшегося под натяжением тетивы. Хан Одгэрэл ценил равновесие мира и гибкость ума. Чтобы ханство Тэнгэр Хэв стояло, нужны были именно эти две составляющие. Ради них прямотой можно было пожертвовать. И ханство действительно стояло. Но стояло, опираясь на мудрость тушмэла[1], ханского советника, как тот стоял, опираясь на свой костыль. И, если Холтгор-тушмэл — таким было имя того советника, и значило оно то, что и так каждому было видно: «кривоногий» — был хром на одну ногу и нуждался в костыле, означало ли это, что положение ханства Тэнгэр Хэв было столь шатким, что оно нуждалось в Холтгоре? Что ж, ответ на этот вопрос знала одна лишь степь. Но сегодня она расскажет немного другую историю. Не о прямоте — о кривизне. Не о ханстве и Одгэрэл-хане, и даже не о славных воинах-багатурах[2]. А о нём, о кривом советнике… и о кривой оружейнице, без которой эта история бы не выбралась из горнила и не закалилась в стали.

Что до Холтгора… свою кривизну он носил, как знамя и как своё имя — тяжёлое, но правдивое. И эта неприглядная правда больно резала глаза всем, кто был крив душой. Но кривизну Холтгора не нужно было объяснять — она была на виду у всех. А что же тогда оружейница? Люди, конечно, знали, что и она крива. Только её кривизна была не в теле и не в душе — она была где-то глубоко под кожей, она была в глазах и ушах, она была в голове… и оттого она была непонятна никому. Оружейницу звали Хуранцэцэг, и это имя было тем, что она испытывала каждое мгновение своего существования. «Дождевой цветок». Цветок, чьи лепестки плотно сжаты, чтобы укрыть от дождя свой маленький прекрасный мир. Дождь, пусть и питает корни цветка, но бьёт по нему, словно кузнечный молот о наковальню… Для Хуранцэцэг в этом ударе и боль, и самая прекрасная музыка на свете: говорят, если долго молчать, можно услышать песнь металла.

И именно кузница была свидетелем их первого разговора.

----------------------

[1]Тушмэл (түшмэл) — чиновник, советник, доверенное лицо хана.

[2]Багатур — почётное звание, означающее «герой», «богатырь». Присваивается за выдающуюся храбрость и воинские заслуги.

Глава 1

На западе ханства могучие горы Уур-Хада подпирали небо. В их предгорьях властвовало племя Ирвэсов, золотыми руками которого ковалась сама жизнь в степи. Воины, кони, повозки, юрты… всё было одето, улучшено и украшено именно здешними кузнецами и другими ремесленниками. И всё же, Ирвэсы выбирали жизнь поодаль от шумной столицы Зурх-Гал, отгородившиеся от «сердца степи» рукавами красавицы-реки Амь-Гол.

— Долог был путь, — с плохо скрытым недовольством в голосе проговорил Тургэн, главный стрелок хана, остановив коня у добротной белой юрты, и тут же соскочил с него с той самой грацией и силой, благодаря которой он по праву считался самым ловким всадником племени Мори. Досада, читавшаяся в его размашистых дёрганных жестах, была вполне объяснима: в недавней битве его подвёл его дорогой новый арбалет. Арбалеты с их замысловатым механизмом спуска были редкостью в Тэнгэр Хэв — их делали на юге от степного ханства, в оседлом царстве-крепости Хашин, которое степняки с пренебрежением прозвали «каменным загоном». А потому, когда подобные вещи ломались, мало кто знал, как их чинить.

Тургэн оглянулся через плечо на своего спутника, который совершенно не торопился спешиваться: Холтгор-тушмэл, откинувшись на высокую, словно трон, спинку седла, с лёгким прищуром осматривал окрестности цепким взглядом своих мудрых карих глаз, и перед этим взглядом аил[1], юрта с загоном, склон холма, рыхлый талый снег — всё превращалось в карту. В подробнейшую до мелочей карту местности, куда нанесены не просто дороги и объекты, а наиболее значимые цели, до которых с особой дотошностью выверен каждый шаг и просчитаны все препятствия на пути. Пока Тургэн привязывал поводья к чуть разбухшему от весенней влажности сэргэ[2] у юрты, Холтгор-тушмэл, всё так же оставаясь в седле, одним точным движением высвободил костыль из кожаного крепления на боку своей лошади и воткнул его, словно копьё, наконечником в снег, стараясь нащупать устойчивую опору.

— Подожди, брат! Я сейчас! — крикнул ему Тургэн, и голос его слегка дрогнул, сжавшись от застарелого чувства вины. Холтгор-тушмэл был его младшим братом и ещё одной редкой вещью, которую нельзя починить.

Сам же советник хана себя сломанным не считал. Кривым — возможно. Но вполне себе целым. Во всяком случае пока рядом Тургэн, помогающий ему спешиться.

«Попробуй я обойтись тут своими силами, — с ехидной усмешкой подумал Холтгор, отметив, что рядом нет ни единого возвышения, на которое он мог бы сойти сам. — Недолго бы таковым оставался!».

Навалившись на костыль, Холтгор опустил на землю свою искалеченную левую ногу, и Тургэн удержал его за плечи, не позволив брату рухнуть вниз. Здесь Холтгор действовал особенно неспешно: ему хватило и одного раза, чтобы запомнить навсегда, что падать с коня в степи — не самая гениальная его идея. Мгновение, пока он переносил вес с опоры брата на собственные ноги и костыль, который на рыхлой слякоти никак не хотел встать под нужным углом, было наполнено знакомой, унизительной борьбой, каждый раз напоминавшей ему, что земля под ногами — не союзник, а поле боя, которое нужно завоёвывать заново. Холтгор благодарно кивнул Тургэну, и братья двинулись к юрте. Из тооно — отверстия в крыше — поднимался дымок.

Тургэн метнулся сразу к двери и громко постучал. Холтгор, обогнув подтопленный участок земли по дуге, остановился — его внимательный взгляд уловил ниже по склону холма, совсем недалеко от них, ещё одну струйку дыма. С той же стороны слабыми отзвуками доносился мерный стук.

Арбалет брата был лишь предлогом для визита Холтгора к талантливейшему кузнецу в Тэнгэр Хэв, дархану[3] Темучжину, и способом для отвода глаз — Тургэн вполне мог добраться до предгорий Уур-Хада сам, и даже сделал бы это вдвое быстрее без хромого попутчика, который едва держался в седле. Холтгора же сюда привело дело государственной важности: тамга хана Одгэрэла. Без этой печати будет непросто убедить племена в легитимности реформы, которую именно он, Холтгор, выдвинул на последнем курултае[4], созванном по поводу спора Мори с Бухами из-за пастбищ Эвийн-Хэв. Хан, довольный решением, устно одобрил его на совете, но во время подписания указа тамга дала трещину. Для Холтгора было честью и знаком особого доверия, что именно ему Одгэрэл поручил доставить тамгу Темучжину, чтобы тот её починил.

Советник, погрузившийся в свои размышления, даже слегка вздрогнул, когда резная дверь юрты со скрипом отворилась, и к братьям вышла высокая полноватая женщина средних лет, с широким скуластым лицом, расцвеченным здоровым румянцем. Она откинула прядь тёмных волос с блестящего от испарины лба и важно подпёрла бока руками, лукаво уставившись на гостей, словно говоря: «Ну, и зачем вы к нам пожаловали?».

— Нам нужен Темучжин, — без лишних предисловий сообщил Тургэн. — Прошу, приведите его как можно скорее!

— Нету его сейчас, — просто ответила женщина. — С заказом, небось, пришли?

— И когда он будет? — нетерпеливо выпалил Тургэн, дёрнув за ремешок своей заплечной сумки с арбалетом.

— Не раньше, чем через пять дней. На рудники он поехал, — хозяйка юрты нарочито небрежным жестом отряхнула руки о светлый передник.

«Слишком долго».

Холтгор напрягся: по его расчётам, включая затраты на дорогу обратно, учитывающие его скорость перемещения, на изготовление печати было лишь три дня. Если до хурала — съезда старейшин и влиятельных нойонов[5] племени — ханский указ не будет скреплён печатью, то реформу Холтгора могут отвергнуть: племя воинов Мори, привыкшее решать споры силой и претендовавшее на всю долину Эвийн-Хэв, осталось недовольно предложением советника разделить земли по типу и количеству скота, которые выпасают каждое из племён — соответственно, уступив большую часть пастбищ Бухам как племени скотоводов, — а не по праву меча. Даже небольшая задержка серьёзно пошатнёт его авторитет как тушмэла — он не мог этого допустить! Если из-за такой «мелочи», как печать, он лишится всего, что завоёвывал своим умом и упорством долгие годы — кто он тогда, как не жалкий калека, которому место в постели в родительской юрте? Во что бы то ни стало, он должен успеть.

Женщина тем временем собралась было вернуться к своим делам, но Тургэн, который спешил по какой-то одному ему ведомой причине, резко схватил её за плечо.

— Вы не понимаете! Заказ срочный! Мне немедленно… — начал было он, но Холтгор, не изменяя своей неторопливой манере, его перебил:

— А там разве не ваша кузница? — своим низким, спокойным голосом спросил он, кивая в ту сторону, откуда поднимался дым. Тургэн и хозяйка юрты одновременно устремили взоры на него.

Чуть помедлив, словно на миг растерялась, хозяйка, наконец, заговорила:

— Ох, понимаете… там…

Но Холтгор уже не слушал — всё его внимание захватила лишь одна задача: сколько шагов ему стоит спуститься с этого холма? Тактическая цель была определена им чётко: ему нужен кузнец — искать его стоит в кузне. По крайней мере, там жарко и сухо. Долго разгуливать по округе в такую сырость, а уж тем более ехать обратно — пожалуй, сейчас стоило ему гораздо больше, чем спуск по склону.

— Брат! — Тургэн, оставив хозяйку в покое, в несколько быстрых шагов догнал Холтгора, который уже решительно хромал вниз. — Что ты задумал? Темучжина тут нет, надо ехать домой!

Холтгор загадочно промолчал.

Лишь когда братья оказались у порога небольшой постройки, советник наконец заговорил вновь, и голос его был немного хриплым на выдохе после спуска.

— Темучжина тут нет, — повторил он слова Тургэна с расстановкой. — Верно, молот сам по себе стучит о наковальню в его кузнице, как ты считаешь? — Холтгор улыбнулся брату и, толкнув костылём дверь, шагнул внутрь, морща нос от взметнувшейся пыли… но, когда глаза его рассмотрели силуэт кузнеца, черневший на фоне горнила, он с удивлением обнаружил, что просчитался. Темучжина в кузне действительно не было.

Высокая женщина, склонившаяся над наковальней, вздрогнула, хмуро покосившись в сторону вошедших, но не произнесла ни слова. И тут же отвернулась, возвращаясь к работе. Холтгор зацепился взглядом за её инструменты и заготовки — всё лежало на своих местах с выверенной аккуратностью. Приглядевшись, Холтгор понял, что она работает над сломанными удилами амгай, выбивая тонким зубилом насечки на раскалённом грызле. Он замер, присматриваясь к её рукам, рисуя в голове очередную карту.

***

С каждым стуком мир наполнялся красками. Лёгкий лязг зубила наполнял пространство странным охровым отливом. Удар молоточка — примешивался сизый. И вибрация самой мягкой структуры горячего металла — розовато-оранжевая. Она отдавалась в её особой, грохочущей тишине нежной музыкой, которая была доступна только чуткому слуху Хуранцэцэг. Но гармонию её звучащей тишины нарушил протяжный, грязного серо-жёлтого цвета скрип двери и смешавшимися в неразборчивый ком мужскими голосами. Дневной свет, пробившийся в кузню, сломался о силуэты. Она посмотрела в сторону пришедших — избегая смотреть на их лица. У одного были размашистые жесты и резкая походка. Громкий. Его хотелось выгнать сразу же. Второй…

«Дефект опорной конструкции, — мысленно диагностировала она и отвернулась. — Но хотя бы не раздражает».

Хуранцэцэг вновь сосредоточилась на песне металла.

Вдох. Прицел. Выдох. Удар.

Вдох. Прицел. Выдох. Удар.

Она снова отдалась краскам и звукам, заглушая вокруг себя присутствие чужих. Но тут некрасиво-красный, похожий на зубчатый напильник звук голоса ворвался в её мир.

— Пошли уже, Холтгор! — «Громкий» принялся расхаживать взад-вперёд, дробя земляной пол хаотичными шагами. «Дефект конструкции» же лишь слегка поменял позу — древко костыля тоненько скрипнуло, полы его халата-дэли тихо зашуршали, сглаживая неприятные резкие краски первого своим мягким светловатым оттенком. Но «Громкий» не унимался: — Какая нам польза от девки с удилами?

На гладкое чистое пространство упала мутная рябь. Ритм был нарушен. Дыхание сбилось. Хуранцэцэг опустила руку с молотком и выпрямилась, но не повернулась к нарушителю. Она пыталась совладать с собой. Чтобы выставить его вон — нужно усилие. Чтобы вернуться к ритму — нужна тишина. Резкие шаги. Шумные вздохи. Она оцепенела. На неё словно обрушилась вся кузница. Слишком громко. Рука с зубилом мелко задрожала от напряжения. Мир перед глазами наполнился тёмным шумом. Мысли Хуранцэцэг разметались, словно дорожная пыль по ветру.

Но тут… сквозь шум проступило кое-что ещё. Кое-что другое.

Стук. Шорох. Шаг. Пауза.

Стук. Шорох. Шаг. Пауза.

Тусклый коричневатый, как выгоревший на солнце сухой ковыль. Серо-коричневый, как опавшие перья подстреленной птицы. Тёмно-коричневый, как крепкие корни дерева, врастающие в землю. Тишина — желанная временная обесцвеченность.

И, наконец… пыльный светло-зелёный. Так звучал его голос.

— Ты не смотришь, Тургэн, — без упрёка. Без резких интонаций. Тихий. Монотонный. — Ты заметил лишь «девку с удилами». А я заметил… во-первых, порядок. Взгляни на то, как лежат инструменты…

Стук. Шорох. Шаг. Пауза.

Человек, названный Холтгором, прошёлся по широкой дуге, огибая рабочее место Хуранцэцэг, не вторгаясь в её пространство. Его спокойный голос и выверенный — слишком выверенный — ритм шагов отгородил её от вспышек красного, словно возведя невидимый барьер между ней и тем, вторым. Тургэном. Хуранцэцэг снова поднесла зубило к изгибу грызла, прицеливая удар.

Стук. Шорох. Шаг. Пауза.

— Во-вторых, — продолжал он, и она стукнула молоточком по зубилу. — Контроль. Каждый удар высчитан вплоть до вдоха. Ни одного неверного движения. Ни дрожи в руках. Это требует титанического сосредоточения.

Холтгор сделал ещё несколько шагов, стук его костыля задавал ей такт.

Стук. Шорох. Шаг. Пауза.

Хуранцэцэг прислушалась к песне стали — и услышала её снова.

Вдох. Прицел. Выдох. Удар.

— И, в-третьих, — закончил Холтгор, останавливаясь, и Хуранцэцэг спиной ощутила его взгляд, но он не был… тяжёлым. Не отвлекал. — Она слушает. Она не просто знает, как должен отвечать металл. Она чувствует сам принцип его звучания, — он, судя по лёгкому шороху полушага и тонкому деревянному скрипу, развернулся к Тургэну. — Она починит твой арбалет.

«Он… понял? — для Хуранцэцэг это было неожиданностью. «Дефект конструкции», он же Холтгор. Он явно не был знатоком кузнечного ремесла. Но он понял. Он понял суть её работы, на которую никто никогда не обращал внимания, даже опытные кузнецы. Она чувствовала, ощущала. Ярко и ясно. — Как это возможно?»

***

«Это не просто опыт и набитая рука. Это — метод. Гораздо глубже. Опыт помогает в знакомых ситуациях. Метод — применяется ко всему, даже к нестандартным задачам. Она справится с починкой арбалета, даже если никогда не видела его. И, если я прав в этом… то я нашёл мастера, который залатает трещину в тамге».

Холтгор почувствовал то самое будоражащее удовлетворение, какое бывает, когда в расчёт включается новая переменная, а результат не только не расходится с предполагаемым, но ещё и уточняет его.

Но когда её рука и дыхание вновь обрели ритм, что-то внутри Холтгора дрогнуло. Пальцы его непроизвольно сжали рукоятку костыля крепче. Он узнал это ощущение: это не просто сосредоточенность мастера на работе. Это тот же выстраданный волевой контроль, с которым он отвоёвывает каждый свой шаг у собственного тела — только она отвоёвывала своё мастерство у собственной души.

«Это… больше, чем ремесло, — Холтгор сдвинул свои чёрные брови, и между ними залегла глубокая морщина. — Это дисциплина и постоянная сделка с собой… это акт воссоздания из обломков, как он есть».

Цена такой сделки — боль. Он знал это, как никто.

Холтгор сделал три шага назад и замер, давая ей пространство, чтобы закончить работу. Он не просто терпеливо ждал, когда она завершит свой выстраданный ритуал — он наблюдал за каждым её движением, внося их в мысленную карту и подвергая анализу. Её процесс работы завладел его полем действий. Он даже задерживал дыхание, когда она делала паузу, чтобы переместить зубило и нацелиться. Прошло ли мгновение или солнце успело обойти половину неба — он не знал, сколько простоял в ожидании. И только когда женщина закончила работу, Холтгор понял, что его левое плечо — которым он опирался на костыль — мелко дрожит от напряжения, и едва сдержал судорожный вздох, против его воли вырвавшийся из его груди. И именно в этот момент женщина, подняв голову, обратила свой взор в его сторону, и он наконец-то смог рассмотреть её лицо.

Отдалённо в её лице угадывались черты, которые Холтгор уже подметил у хозяйки юрты — широкое, с высокими скулами, чуть пухлыми губами и маленькими, раскосыми глазами. Он не удивился этому, так как вполне ожидал, что они родственницы — семья Темучжина. Возможно, сейчас перед ним младшая сестра хозяйки — для дочери она была слишком взрослая: навскидку Холтгор предположил, что мастерица кузнечных дел примерно одного возраста с ним самим. И всё же, она и хозяйка, несмотря на общие черты, были совсем разными. У той, кто сейчас перед ним, лицо казалось высеченным из камня: резкое, рот плотно сомкнут в странном напряжении, брови сведены, отчего женщина выглядела нахмуренной, а светло-бронзовая кожа в отблесках пламени напоминала холодный гранит. Пепельно-серые волосы, которые она убрала в одну простую косу, чтобы их не опалило огнём, и бледно-голубые прозрачные глаза у Ирвэсов, в отличие от остальных племён, не были чем-то диковинным: когда-то это племя перекочевало в Тэнгэр Хэв с далёких земель запада, где живут беловолосые и синеглазые люди. Но вот что действительно было необычным — её взгляд. Когда Холтгор вошёл, она не посмотрела в глаза, как это делают все — она лишь слегка скользнула им где-то на уровне груди. А сейчас она смотрела не на него, а куда-то сквозь, но в то же время… она анализировала его, мысленно раскладывая его на составляющие и собирая снова в цельный образ. Когда же она, наконец, посмотрела ему в лицо, и их взгляды встретились на мгновение, женщина вдруг резко разорвала контакт, и лишь еле заметно кивнула в сторону скамьи.

«Она предлагает мне сесть?».

Холтгор испытал какое-то смутное облегчение и захромал к скамье, тяжело опустился на неё и отложил костыль в сторону. Сжав зубы, он с усилием вытянул вперёд левую ногу, окончательно освобождая её от давления весом своего тела. Глубокая костная боль в ноге и ноющие мышцы спины и плеча, которые находятся в постоянном напряжении от костыля и бесконечных стараний держаться прямо — всё это подсказало ему, что, если бы он не сел сейчас, то скоро ему пришлось бы расплачиваться точностью и скоростью собственного ума.

Он прижался лопатками к стене и взглянул на женщину у горна из-под полуприкрытых век, вдруг подумав о том, чего он так и не смог увидеть в её взгляде: смущения, презрения… жалости. Она отвела взгляд, когда посмотрела ему в глаза, а не на его костыль — значит, причина была в другом? Более личная? Она предложила ему сесть не из сочувствия и даже не из простого вежливого гостеприимства, а просто потому что увидела, что это для него необходимость? Холтгор даже подумал о том, что она указала на скамью с той же ровной повседневной естественностью, с которой убирала инструмент на место после работы. Это было для него чем-то… новым.

***

Когда Хуранцэцэг закончила работу, она поняла, что должна увидеть, что это за человек, который своим спокойным голосом и чёткими высчитанными движениями вернул ей контроль над собой. Она не любила смотреть людям в глаза. Когда на неё смотрят, это всегда ощущалось тысячами раскалённых игл, осыпающимися, как дождь на незащищённую кожу. Она старалась не смотреть на людей, чтобы не провоцировать эти взгляды. Но здесь — интересно. И, кажется, не слишком больно. И она посмотрела.

Когда он только вошёл в кузницу, он привычно распался на информацию, как и все. Но форма была нетипична. Наклонная ось. Дополнительная опора. Дефект. Не отбракован. Значит — полезный, хоть и сломан. Но не её дело.

Когда она слушала его шаги, она поняла ещё одну вещь: дефект не в конструкции. В материале. Изначальном. Конструкция предполагает и учитывает дефект. Дополнительная опора — часть рабочего механизма. Значит — не сломан. Выкован таким. Но зачем ковать что-то из дефективного материала? Загадка.