Полная версия
22 жизни Элизабет. Двадцать две истории, одна девушка
— ГОРОД, КОТОРЫЙ ДАЁТ И ЗАБИРАЕТ
Почти месяц — одинаковые работы, съемки. Однажды утром в кафе новый посетитель — высокий мужчина с суровым лицом в светлых очках. Оставляет купюру с отметкой «23», смотрит ей прямо в глаза, будто пробует распознать «свою» среди толпы.
В этот же день Микки сообщает: — Лиз, тебя попросили на съёмку вечернего квартала! Редакция «заднего» портала ищет честный Нью-Йорк, не вылизанный. Ты ведь умеешь ловить «границы» жизни?
Лиза берёт камеру, выпрыгивает на улицу сквозь суету. Фотография — её единственный родной язык.
В парке ловит редкую сцену: драка подростков, крики на трёх языках, проносится полицейская сирена, кто-то кричит «Stop shooting!» Она инстинктивно прячет камеру, а потом всё-таки снимает из-за угла — ближайший мальчишка нервно машет рукой: «Keep recording!» А у самой дрожат руки: «Где грань между правдой и спасением?»
— ВСПЫШКА ПАМЯТИ, ОСТРЫЙ УГОЛ, ЦЕНА МЕЧТЫ
Однажды вечером, возвращаясь со съёмки с новым телефоном, она проходит мимо закоулка. В этот момент из переулка доносится сдавленный голос, бегущий человек врезается в плечо — из его руки выпадает пачка денег, а из окна на первом этаже слышен глухой хлопок.
Она инстинктивно жмёт кнопку на камере — успевает сделать несколько кадров, на которых мужчина что-то передаёт другому, а в руках у второго яркая татуировка «23».
Мужчина замечает вспышку. Их взгляды встречаются. Он резко шипит: — Don’t move.
Элизабет леденеет, убегает сквозь поток машин, падает, сбивает колени о бордюр — но камеры из рук не выпускает.
Вернувшись домой, подолгу не может отдышаться. В глазах мелькают кадры — страх реальный, неигровой.
Впервые за долгое время убеждается: мечта — не всегда путь наверх, а иногда билет в мир, где каждый шаг имеет свою цену.
— НЕЗНАКОМЕЦ
В ту же ночь — стук в дверь. Рядом по лестнице слышны голоса: — Она тут! Соседка тихо шипит: — Лиз, спрячься внутрь! Что ты натворила?
В глазок видит мужчину в пыльнике, того самого с удивительно европейским лицом:
— Ты увидела слишком много — говорит он тихо, по-русски.
— Я просто снимала… — Ты попала в реальную историю, где лишний свидетель слишком опасен.
Он передаёт ей небольшую флешку: — Здесь копия кадров. Всё остальное нужно убрать. Если хочешь выжить — исчезни хотя бы на время. Мы ещё встретимся.
Соседка Жанна помогает ей пробраться на чердак, оттуда — через запасной выход в другой блок. В метро, на платформе, город кажется нереальным, тени длиннее обычного.
Внутри всё дрожит: — Я всегда хотела быть «своей» в этом городе. Но, кажется, стала чужой в своей мечте…
— ОДИНОЧЕСТВО В ГОРОДЕ ОГНЕЙ: БЕГ И СТРАННЫЕ СОЮЗНИКИ
Ловко ускользнув по тёмному коридору, Лиза оказывается в ночном городе, где каждая вывеска кажется небезопасно яркой, а каждый прохожий — потенциальной тенью опасности. Капюшон надвинут на глаза, в руке — камера и флешка, сердце стучит так, будто в груди гремит поезд метро.
Сперва идёт по плану: по 6-й улице к Union Square, затем поворачивает на Lexington, словно вливаясь в студенческий поток, хотя она и не уверена, студентка ли вообще. В голове крутятся слова того мужчины: — Если хочешь выжить — исчезай.
Она вглядывается в лица — встречает взгляд сомнительного типа в спортивке, за ним, к счастью, идёт компания толстых феминисток, громко спорящих о трудовом кодексе. Отдых, передышка, на ходу проверяет телефон: новый смс «Go to 23 Franklin. Trust no one.»
— «23»… — она уже обращала внимание на эту цифру, мелькавшую в её жизни, теперь находит в ней тревожный смысл: будто судьба выстраивает город как квестовый коридор.
На Franklin Avenue она заходит в круглосуточную закусочную; прячется в дальнем углу, просит крошку пирога и чай в бумажном стакане. Женщина за стойкой, по-французски строгая, улыбается улыбкой сочувствующей эмигрантки:
— Детка, тебе не страшно ночью одной? — Мне страшно всегда, — будто вырывается у Лизы.
Женщина протягивает салфетку и тихо добавляет: — Нью-Йорк — город беглецов. Но настоящих подводят только те, кто боится выбрать себя.
Опускает глаза, думая: за что во всём этом платить? Что важнее — кадр-правда, который убьёт, или возможность остаться собой, даже если никто не увидит твоей работы?
16. КРАТКИЙ ОТДЫХ — И СНОВА ПРЕСЛЕДОВАНИЕ
Сев в ночной поезд метро, она старается раствориться среди других уставших лиц. У самой двери — парень в форме уборщика по имени Пето, с сербским акцентом:
— Ты выглядишь такой, будто пришла с войны. — Может, так и есть…
Он не спрашивает, что случилось, но держит ухо востро. Пару остановок — и Пето кивает: — Дальше будет станция без камер. Если хочешь надёжно пропасть — надо выйти сейчас, сесть обратно через рельсы на другой поезд.
Лиза почти не думает: благодарит парня — первый за месяц акт чистой солидарности. В узком тоннеле чувствует, как улицы сжимаются вокруг неё.
Новый поезд полупуст — только квартет стариков спит друг к другу плечо в плечо, женщина в странной театральной шляпе задумчиво поправляет искусственную родинку.
На одной из станций слышит, как кто-то выкрикивает: — Она выскочила тут!
Все вскакивают. Сердце вылетает: некому помочь, кроме самой себя и ночного города.
17. КОМНАТА-БЕГ, ГОРОД ВНЕ ВРЕМЕНИ
Оказавшись в чужом районе — в East Williamsburg, где раньше бывала разве что с фотоаппаратом, Лиза толкается в первую же открытую дверь. Странная галерея: стены в полотнах уличных художников, музыка так громко, что кажется, танцует даже воздух.
Тусклое освещение, афиша: «Выставка Времени. Только для своих.» Хозяин, темнокожий дядя Джереми, принимает всех на ночь за $20, не спрашивает лишнего имени.
Лиз ложится на топчан, вокруг ещё шестеро таких же «ночных» фотографов и кочующих хипстеров. — Мечтаешь о своём журнале? — спрашивает девушка со скулами будто вырезанными из стекла. — Были бы силы, решилась бы… — честно отвечает Элизабет.
Внезапный звонок на старой «Мотороле»: — Всё хорошо? Этот город питается теми, кто не сдаётся.
Только выключает — спать не получается: страх гложет до онемения пальцев, в голове мелькают варианты — вырубить сеть, сдаться полиции, убежать из страны. Но каждая мысль возвращает к фотографии: если исчезнуть навсегда — кто расскажет историю Алиши и мальчика со скрипкой?
— ВОСПОМИНАНИЕ О МЕЧТЕ
Ночь длиннее суток. Не уснуть, Лиз вспоминает первую камеру — ещё советскую «смену», как в Питере пыталась ловить свет между дождями. Письмо первой учительницы: «Держать правду кадра — значит жить для себя, а не для славы».
Вспоминает мамины слова: — Ты не должна делать, как все. Ты должна делать, как ты.
Город кажется чужим, но мысли становятся крепче бетона.
«Мечта — это та боль, которую выбирают добровольно. Всё остальное — чужая слабость или храбрость.» На рассвете она выходит к мосту — одна, потерянная в городе, которого боялась любить по-настоящему.
— НЕЗАДАЧА И ПОМОЩЬ ЧУЖИХ
Пытаясь уйти подальше от галереи, Лиз внезапно сталкивается с группой подростков в толстовках с эмблемой «23». Они не узнают её, громко слушают музыку. Один, увидев её испуганный взгляд, тихо говорит по-русски: — Ты не сдашь, если не боишься.
Он протягивает ей бейсболку и говорит адрес: — Там можно укрыться. Город большой, но чужих тут гораздо меньше, чем кажется.
Лиза благодарит, не спрашивая его имени — боится подставить маленькую солидарность. Быстро идёт по адресу — это магазинчик старых книг и пластинок. Хозяин, седой мужчина с добрыми глазами, говорит на смеси еврейского и английского:
— У страха в Нью-Йорке очень острое дыхание. Но у тех, кто всё ещё хочет жить как герой фотоальбома, всегда найдётся угол.
Он даёт ей телефон: — Позвони, если что — я знал твою бабушку. Город большой, но наш мир маленький.
— СОМНЕНИЯ И ВЫБОР
Оставшись немного в магазине, Лиза пишет письмо домой — но не решается его отправить. Пишет, стирает, снова пишет:
«Моя мечта была быть здесь. Теперь я здесь, и это иногда страшнее, чем самая большая неудача. Но храбрость — это не чтобы бегать, а чтобы не сгорать в себе. Я всё равно буду снимать, потому что в этой правде — мое будущее.»
Она всё ещё не дома — но в любой минуте находит подтверждение, что дома становятся внутри, если не сдаться.
— НОЧНОЙ ГОРОД: РАЗРЫВ МЕЖДУ СТРАХОМ И ВЫБОРОМ
Лиз выходит из книжного магазина уже к рассвету. Город дремлет. Витрины мутные, свет фонарей превращает улицы в лабиринты. Пластинка старого джаза из открытого окна смешивается с глухими сигналами машин.
Она идёт наугад — без телефона, без «официальной» опоры, только с камерой и клочком бумаги, где записала адрес нынешнего убежища. С каждым шагом чувствует, как старые страхи остывают, внутри просыпается злость:
«Если не отстоишь свою мечту здесь — зачем тогда вообще умирать по чужим дактилоскопическим ошибкам?»
Сворачивает в переулок — у стены кто-то рисует граффити: огромная белая цифра «23» и подпись «Don’t wake me up unless you can carry my light». Это будто «портальная надпись» — приметный знак, что даже здесь, в городе хаоса, есть тот, кто помнит внутренний свет. В этот самый миг мимо пробегает мальчик лет семи — в дурацкой пилотке и с леденцом, царапает на стене: — Don’t be a ghost, Liza!
Ты меня знаешь? — вздрагивает Элизабет.
В этом городе все тебя немного знают. Он исчезает за поворотом.
В голове — дрожь, будто реальность становится почти необязательной.
22. ФЛЕШБЕКИ: САМЫЙ ТРУДНЫЙ ВОПРОС МЕЧТЫ
В магазине она засыпает днём у стопки журналов — снится Питер: вокзал, где мама машет рукой, и странная монтажная склейка — теперь это та же мама, только в образе Анны Аркадьевны из квартиры на Лиговском, и у неё глаза Нью-Йорка. «Ты куда спешишь, Лиза? В городе, где чужие сны могут проснуться в тебе самой?»
Просыпается, в ушах звон колокольчика над дверью. На пороге появляется Даша — соседка по прошлой жизни.
Она держит в руках старую тетрадь:
— Мне передали, что ты здесь, — осторожно говорит. — Я вчера видела твой снимок в ленте «Urban Watch».
У Лизы холодеют пальцы:
Что там?
Там только рука — твоя, на фоне синей стены. Комментарий: «Тот, кто ищет, всегда найдёт выход — особенно если его никто не ищет.»
Это странно — как будто кто-то следит за ней невидимо, оставляя маяки на каждом витке тропы.
23. ПОПЫТКА ВЕРНУТЬСЯ В СВОЁ ЛИЦО
Несмотря на запреты, Лиза решает рискнуть ещё раз: она приходит на выставку «Best 100 Shots», где среди работ другого фотографа случайно видит портрет — подросток с татуировкой «23» на руке из того самого злосчастного вечера.
В зале люди все свои — и ужасно чужие: пожилой критик с лицом таксиста, студентки-фотографы с глазами жаждущих лёгкой славы; кто-то шепчет: «Это она, та Лиза с Байрон-авеню…» Вдруг гаснет свет:
На экране показывают случайные снимки города — и один (её кадр), где фигура в тени будто кричит: «Чужая мечта — это ловушка».
На мгновение кажется, что весь зал обернулся к ней.
Женщина худющая, в красных очках, наклоняется и шепчет: — Твой полуночный снимок ищет не полиция, а другой город. Береги свою реальность.
Элизабет выскальзывает из зала. На улице в руке оказывается чужая визитка: на обороте карандашом нацарапано «Мы встретимся раньше, чем ты простишь себя».
— ВТОРАЯ ТЕНЬ
В скверике на углу Лиза встречает странного мужчину с носом картошкой в клетчатом пальто. Он норовит зажать её в разговор: — Не бойся, я не враг. Просто помни: самые отчаянные кадры всегда нужно снимать тогда, когда все остальные прячутся.
Он протягивает ей маленький кулон с изображением совы: — Если побоишься разглядеть правду, просто спрячься в этом городе на несколько дней. Тут есть места, где никто не задаёт вопросов.
Взяв кулон, Лиза впервые за много дней чувствует усиливающуюся тревогу: теперь за ней гонится не только ктото в чёрных джипах, но и собственное «ожидание провала».
— ВЫБОР: ОТ БЕГСТВА К ДЕЙСТВИЮ
Вечером, у себя в новом временном приюте, Лиз решает: прятки закончились.
открывает редактор фото, удаляет всё, что могло бы сдать других героев, самое главное фото — с «23» и моментом передачи — шифрует, отправляет на защитный сервер.
Пишет Даше длинное письмо:
«Вся жизнь — полоса риска. Если останусь навсегда бегущей — больше не смогу снимать правду, потому что буду прятать не только себя, но и свет между окнами города.»
Эту ночь впервые за долгое время она спит спокойно — впервые с верой, что справится с тем выбором, который сделала.
— ФИНАЛ: ГОРОД НАД БЕЗДНОЙ
В последнюю ночь на новом «адресе-убежище» Элизабет долго не может уснуть. Шторы наполовину открыты, за стеклом светится неон, отражаются огоньки сирен, а на стене всё снова — тень от больших цифр «23». Она пишет в блокноте:
«Настоящая цена мечты — когда ты должен принять: иногда все мосты сгорают, чтобы открыть дорогу туда, о чём не смел даже мечтать».
На рассвете решает выйти — просто так, на улицу, встретить город. Вытягивает плечи, чувствует, как внутри уже нет ни того «старого страха», ни иллюзий о собственном всемогуществе. С каждым шагом чуть легче дышать. В кармане кулон-совёнок; на шее — камень из прошлых снов; в телефоне — шифрованное письмо Даши, которое так и не решилась отправить маме.
Под утро натыкается на парк у парома — там мало людей, только редкие пробуждающиеся бегуны. В центре лужайки стоит человек — всё тот же незнакомец с выцветшими глазами:
— Ты всё ещё снимаешь, Лиза?
— Да. Уже не ради доказательства, а потому что иначе исчезну, — отвечает она почти шёпотом.
Он улыбается своей тихой, ни на что не похожей улыбкой, и кивает на мост вдали:
— За этим мостом нет привычного Нью-Йорка. Там твой новый путь — твоя новая ветка. Ты можешь выбрать: остаться беглой тенью прошлого… или ступить в то, чем станешь завтра.
— Цена?
— Стать той, кого никогда уже не вернут обратно. Но только тогда мечта перестает быть тюрьмой и становится дверью.
Он уходит в рассвет, растворяясь в кучевых облаках над Манхэттеном, оставляя ей ощущение: всё впереди.
Лиз идёт к мосту. Она чувствует, как под ногами переходит границу — будто город под ней становится чуть прозрачнее, как в отражении фотоплёнки: вот старая реальность, а вот — та, где у страха другие формы, а у слова «дом» уже не только география.
В голове глухо стучит раскалённая мысль: «Я иду в свой новый мир. Я принимаю цену своей мечты. Я не бегу — я действительно делаю шаг…»
На мгновение воздух будто дрожит: фонари становятся ярче, уши закладывает шумом, чей-то невидимый голос еле слышно шепчет: — В этой реальности главный свет — тот, что ты несёшь сама.
Она не оборачивается. По ощущениям — это уже не Нью-Йорк привычных расцветок и страхов, но и не старый Петербург: это точка, где девушка становится героиней — и своей, и чужой истории.
Достает фотоаппарат, нажимает затвор, делая первый кадр на новом берегу. В этот момент адрес её жизни пишет новая строка: «23rd Dream. Новый отсчёт. Ветка открыта.»
Глава 3 Париж
Париж. Недожитая любовь — или как научиться отпускать мечту
1. Проснуться под крышей Парижа
На этот раз пробуждение не выбрасывает Элизабет в реальность, а аккуратно выкатывает — как будто на рассвете приземлился бумажный кораблик и приглушённо соскользнул с подоконника. В воздухе — ни намёка на тревогу Нью-Йорка: только мягкое похрустывание мансарды и лёгкий запах старой древесины. Глаза открываются во французском свете, тщетно пытаясь удержать остатки ночного сна.
Сначала белое пятно окна, в котором отсвечивает глухой весенний свет. Пальцы цепляют за ребристый край покрывала, мягкое, со старой вышивкой; плечо всё ещё затёкшее, будто во сне спала не на своей подушке. Кровать скрипит почти дружелюбно — это не гостиничный жестяк, не питерская софа и не нью-йоркский матрас, а такая, какую можно найти только во французских квартирах над кофейнями: чуть просевший центр, сбившаяся набивка, ушки-узлы у изголовья.
Потолок — косо, низкая балка, где паутина и маленький стеклянный шар с золотым песком. По стене скользит полка: Натюрморты, рисунки, банки с кистями, масляные тюбики без крышек, листы бумаги с быстрыми, взрывчатыми эскизами. Рядом: шарф, выцветшая белая рубашка с жёстким пуговицами, пара кед — синяя и леопардовая, местами в жёлтой краске. В зеркале — собственное отражение, взлохмаченные светлые волосы, выражение лица как после долгого сна на чужом языке; но впервые за долгое время никаких глубоких морщин тревоги.
Элизабет лежит тихо, вслушивается в чужую, но необыкновенно мирную тишину. Она знает этот чердак, его запахи, устройство, даже песню водосточных труб. Но память возвращается не разом: отдельными сгущёнными мазками. Она знает, где спрятан ключ — между двумя книгами Толстого на полке, и тут же ловит себя на мысли: «Почему именно Толстой в Париже?» Рядом блокнот, первой датой сегодняшнего дня — быстрая наброска мужчины у рояля, подпись: «Какая музыка может звучать в тишине между словами?»
Открыто окно — Париж за ним совсем не приветливый, но и не враждебный. Просто другой, чуть более мягкий к тем, кто только учится делать здесь первый выдох после города страха.
2. Парижские утра и первые рутины
Элизабет обнаруживает, что Париж не требует спешки. Здесь не нужно оправдывать право на существование; даже первый утренний шаг по холодному полу — не про стремление, а про спокойную принадлежность.
Она медленно сползает к маленькому столу под окном и раскрывает блокнот. Пишет всего несколько строк — словно на пробу собственной памяти: «завтрак, булочная, витрина, рынок — обязательно не забыть улыбнуться хотя бы одному человеку».
Заваривает чай в старом эмалированном чайнике, переливает его в не очень чистую кружку и выдыхает, глядя, как по мокрому балкону оправляются на пробежку чужие тапочки и пальто.
Соседка напротив, рыжеволосая мадам с глазами недосыпа и бокалом кофе, машет ей рукой — — Bonjour, mademoiselle! Ça va? — Oui, très bien, merci! Потом кивает: «Le printemps est déjà là» — и пятится в комнату, не глядя.
Париж пахнет багетом, кофейной гущей, мокрыми спортивными куртками и лёгким перцем базилика с рынка. Снизу уже раздаются голоса — мальчишка-зазывала, молочник на велике, кто-то из местных музыкантов пробует гитару, закручивая «Yesterday» по-французски.
По ритуалу Лиза кормит голубя (толстый, ленивый, с синим кольцом на лапе, напыщенно подзывает второго), бросает крошки на перила. Те быстро исчезают, а потом она съедает свой первый багет — хрусткий, тёплый, из пекарни у тёти Моник.
В этот день у неё заказ — оформить витрину кондитерской на углу. Улыбающийся хозяин с усами: — Liza! Ma petite étoile! Fais-nous un nuage de couleurs!
Она берёт коробку мармелада — выставляет радугу, ещё рисует по стеклу человечков и воздушные шарики. В ответ ей отдают коробку миндального печенья: — Это за твою улыбку! Paris a besoin de fantaisie!
— Парижские маршруты и тайные желания
Неторопливая прогулка по Rue des Martyrs как будто вписывает Лизу в город резким стежком:
На углу — маленькая галерея, где выставляют акварели дождя и тумана,
Продавщица газет нервно перекладывает монеты, перебрасывается с ней парой фраз о погоде,
В булочной заказывает éclair — улыбается не столько продавцу, сколько самой себе: «Пора позволить себе маленькую роскошь.»
К полудню — рынок, где можно трогать клубнику, спорить о черешне, слушать, как по-французски проклинают цены рыночные бабы. Здесь у Лизы нет ни вечных антагонистов, ни вечных союзников — просто живые лица, мягкий свет, и уверенность, что с каждым шагом становится чуть менее чужой.
— Вечер: встреча с музыкой
Вечер обещает дождь, но на Rue des Martyrs это не повод отменять музыку. По пути домой она слышит из окна кафе тихий перебор рояля. Изнутри — тёплый желтоватый свет, полутень, свечи, полусонная публика.
Внутри — негромкий жужжащий разговор, крошечные бокалы дешёвого вина, настольные лампы. Кто-то играет на фортепиано. Он появляется будто из воздуха — в белой чуть выцветшей майке, с разбросанными по плечам каштановыми волосами, костлявый, быстрый в движениях.
Пока второй музыкант подстраивает гитару, Лиза фотографирует его ладони — они дрожат, но не от страха, а от слишком быстрой, горячей жизни. Он поднимает к ней глаза: — Ты тоже живёшь здесь наверху? Я тебя ни разу не видел… — Недавно, — честно отвечает она. — Значит, ещё есть что рассказывать, — улыбается и кивает в сторону паркета, будто приглашая услышать свою музыку.
Он играет уверенно, но чуть сдержанно — как человек, который привык к вниманию. В перерыве между композициями склоняется к микрофону: — Эта песня для тех, у кого уже было трое разлук, но ещё остались мечты.
Зал реагирует одобрительным кивком. Лиза ловит его взгляд, снимает короткий ролик на камеру: В свете лампы у него линия носа чуть ломкая, а тени на лице случаются мягче, чем у парижских скульптур.
После выступления знакомит их общий друг; они говорят немного: — Художница? — Иногда. А ты? — Музыкант, который не умеет молчать.
Но разговор быстро уходит в простую дистанцию. — В Париже важно иногда не вмешиваться в большие сюжеты.
Просто быть радостным статистом.
Дальше они молча идут по вечернему мосту, слушают дождь и спорят, чей город красивее ночью: Петербург, НьюЙорк или, всё-таки, Париж.
Клеман угощает её крепким кофе — добавляет туда лимон, она смеётся, говорит, что у русских на это нашлось бы десять проклятий и один старый рецепт.
Утро они встречают вместе — случайно, на перроне, где играет старик-скрипач и продаёт кожаные браслеты «pour le coeur brisé». В этот момент она впервые за долгое время чувствует не желание уйти, а желание остаться навсегда.
5. Рынок сквозь утро
В понедельник после дождя Париж кажется нарочно промытым для хороших историй. Лиза спускается по винтовой лестнице — рюкзак с фотоаппаратом на плечах, кисти в пластиковом стаканчике — на рынок, где знакомы все.
Овощная лавка: — Liza! Бери помидоры, сегодня только для тебя! Она выбирает самый гроздистый, продавец подмигивает: — Тебе к супу или к рисованию? — К супу, но если вдохновлюсь — нарисую!
В рыбной лавке рыжий подросток угощает устрицей: — Не хочешь больше остаться в Париже — приезжай в Марсель!
Почти у каждого — короткая история для улыбки и пара простых вопросов: — Ты уже совсем своя? — Сегодня — да. Завтра буду скучать по чему-то другому…
Возвращаясь вверх, Лиза здоровается с голубем (он уже ждёт на перилах), заваривает чай — на этот раз с тимьяном и гвоздикой, слушает перед окнами, как Париж дышит на ветру.
6. Парижские будни любви
Кажется, дни Клемана и Лизы текут по особому календарю — как будто их город вычисляет ритмы по нотам рояля:
Утро — совместный завтрак, иногда уносят кофейник на крышу, болтают ни о чём и о вечном.
Днём рисует витрины, снимает уличных музыкантов, приносит Клеману фотографии для афиши.
Они знакомятся друг с другом заново: он обучает её, как чинить скрипучие двери, она — где в Париже проходит «самая честная весенняя распродажа».
Они проводят много часов среди тенистых скверов.
Вечерами жгут свечи, вино — покупное, но кажется лучшим в жизни. Однажды вместе помогают хозяину кондитерской — апельсиновые цукаты, сахарные фигурки, шум на кухне, шутки и споры: — Сладкое лечит всё, даже разбитую мечту, — уверен Клеман.