Лёд Асахикавы

Двери повозок были распахнуты настежь; сине-алые огни на их крышах пульсировали в беззвучном, пугающем ритме. Напарник безучастного стражника уже давно пытался завязать со мной разговор. Ничтожество. Вместо того чтобы проявить учтивость и поднести госпоже обувь, он просто глазел. Каков стыд — стоять пред ними босиком на холодном камне, чувствуя, как чужая, грубая ткань липнет к промокшему телу. Я до сих пор не понимала, как оказалась в этих шутовских одеждах, но гордость запрещала выдавать страх. Пока бестолковая стража отвлекала толпу, у меня оставался единственный шанс.

Наконец, желая выслужиться перед публикой, самый чинный из офицеров втянул грудь и бесцеремонно опустил ладонь мне на плечо. Всем своим видом он демонстрировал глубочайшую вовлечённость, будто призывал чернь в свидетели своего безупречного труда. Трюкач на ярмарочной площади; цепной пёс, обученный служить и ластиться к толпе ради брошенного медяка.

— С тобой всё в порядке? Тебе нужен врач? Мы уже вызвали скорую... — приторно засюсюкал он, а затем обернулся к напарнику: — Кажется, на ней форма старшей школы «Асахикава Кита». Форма промокла насквозь, нужно поскорее переодеть её.

«Асахикава Кита».

Эти слова царапнули сознание.

Школа. Форма. У этой девчонки была жизнь, имя. Значит, где-то должна была остаться её история.

Но прежде чем я успела ухватиться за эту мысль, внутри меня что-то шевельнулось.

«Не говори им ничего».

Девочка. Хозяйка этого тела.

Она просыпалась.

— С тобой всё в порядке?

Шум толпы нарастал. Она бурлила, точно закипающая вода в котле.

— Эй, отвали от ребёнка! — выкрикнул один в неуклюжей бамбуковой шляпе.

— Её чуть машина не сбила, чего вы докопались!

— Грёбаные бюрократы! — прогорланила возмущённая старушка из толпы деревенских.

По выражению лица — не совсем понимавшая, что происходило, но считавшая необходимым поддержать остальных.

— Правила движения придуманы для всех! — гаркнул мужичок неопределённого возраста, выпучив свои маленькие зенки.

Ополченец вымученно вздохнул и в который раз окинул меня взглядом, наверняка убеждаясь, что я в порядке и никакой сиюминутной помощи мне не требуется.

Фыркнул и, подумать только, подтолкнул меня со спины, кивком указывая в сторону светящейся сине-алым пламенем повозки, в которую кто-то, кажется, забыл запрячь лошадей!

Я неохотно двинулась, но краем глаза заметила знакомую физиономию.

Не могу понять, где я уже видела этого холопа...

Неподалёку от крупной повозки, настолько белой, что казалось, будто на неё кто-то ненароком вылил целый чан молока и малинового варенья, а посредине кузова начертил идеально ровный крест — ох уж эти фанатики! — стоял, облокотившись на полуоткрытую дверцу, молодой человек.

Он напоминал мне тех вечно угрюмых воинов, что сторонились на банкетах общего стола и без всякой зависти поглядывали, как веселятся их господа, ластящиеся к отцу в ожидании наживы или новых почестей.

— Ах! Кажется, это прихвостень этих чертовых инквизиторов! Не он ли приударил сегодня ночью за нами в парке? А пташка? Всё молчишь! А я тут за нас расхлёбываю! А ты ведь даже не удосужилась объяснить мне, как тут у вас всё работает!

Я зло посмотрела на своё отражение в зеркальце, зачем-то закреплённое на повозке, к которой мы шаг за шагом медленно приближались, пробираясь с бестолковым ополченцем сквозь этот любопытствующий сброд.

Опять курит свою цибарку! Ну точно он! И взгляд такой же хитрый, а какой проникновенный — бр-р-р! У меня мурашки по коже пошли, стоило лишь на секунду пересечься с ним взглядом.

Он что, идёт к нам?

Так, постой! Нет-нет! Придержи коней, самурай!

Я быстро задышала, чувствуя, что теряю своё превосходство знатной особы. Хотя откуда этому отребью знать, кто я такая? Навряд ли они вообще знают об этикете хоть что-нибудь! Глупцы!

Расступитесь!

— Приветствую, офицеры! Меня зовут Шоджи Симидзу! Теперь эта малявка под нашей юрисдикцией, — на одном духе выдал он и продолжил держать перед лицом обомлевшего ополченца обрывок свитка в твёрдом, некрасивом чехле очень грубой работы.

Видимо, мастера здесь совсем лишены изящества.

Я с достоинством вскинула подбородок, даже не шелохнувшись, в то время как мои миньоны знатно поёжились, увидев выведенные мелкой вязью каракули на свитке, который он наконец засунул обратно за пазуху. Затем Симидзу с гнусной улыбочкой с ног до головы пожрал меня своими отвратительными глазами — так торгаш с площади выбирает рулон шёлка, да потоньше.

Окурок упал на дорогу.

На его бледном лице читался триумф.

Сегодня, пташка, несмотря на свою несговорчивость, кое-чему всё же смогла меня научить.

Я медленно подтянула колено к груди, встав на одну ногу.

Все — и деревенские, и ополченцы, и даже начавший меняться в лице Симидзу — с изумлением уставились на меня.

На миг в воздухе застыла неловкая пауза.

Точно наложница, совершив неудачное движение, сбила дорогущую фарфоровую вазу и, скатившись на пол, застыла в ужасе, ожидая, когда заговорит хозяин дома.

— Кья-а-а!!

Я вскинула ногу и второй раз за день вдарила Шоджи точно в пах.