Театр мертвых голосов

Она открыла глаза и написала:

— *Что тебе надобно?*

Ответ пришёл тише, но отчётливее, проникая в самую глубину её груди:

*«Чтобы представление кончилось. Оно длится уже сорок лет. Мы всё ещё повторяем. Мы всё ещё ждём конца. Но конца нет, потому что… потому что он не дописал последний выход. Он сжёг себя, и слова сгорели вместе с ним. Теперь мы застряли в повторении. Мы не можем уйти. Мы не можем перестать играть. Мы не можем даже умереть по-настоящему — потому что смерть — это тоже конец, а конца нет». *

Алиса почувствовала, как слёзы подступают к глазам, но сдержала их. Она взяла доску и вывела медленно, буква за буквой:

— *Кто — мы?*

И в этот миг катушки закрутились быстрее, огоньки на передней панели замигали в бешеном ритме, и из глубины устройства донёсся гул, перешедший в шепот, в сотню голосов, звучащих одновременно:

*«Личины. Те, кто был в театре в тот день. Те, чьи имена стёрты из памяти. Мы до сих пор здесь. Мы играем одну и ту же сцену — сцену прощания, сцену перехода, сцену, которая должна была стать последней. Сорок лет. Мы не можем отдохнуть, потому что он не дописал финал. Ты видишь нас?»*

Алиса обернулась.

Яма для музыкантов была пуста. Каменные стены, сырой пол, тусклый свет, пробивающийся сверху через щели в досках. Никого. Но она слышала их — тихое, прерывистое дыхание, лёгкие шаги, шёпот, похожий на шелест листьев. И она видела их — краем глаза, мельком, в тёмных углах, в отражениях на мокром камне, на поверхности старого железа. Тени. Десятки, сотни теней, что двигались, повторяя одни и те же жесты: поднимали руки, кланялись, поворачивали головы, словно прислушиваясь к несуществующим аплодисментам. Они были почти прозрачны, почти невесомы, но их было столько, что воздух в яме казался гуще, плотнее, будто она стояла не в пустом помещении, а в набитом до краёв зрительном зале.

Она услышала повторение. Не слова, но ритм — тот самый, сто двадцать восемь ударов, о которых говорилось в письменах. Представление, что шло без зрителей уже четыре десятка лет. Бесконечный, безвыходный круг.

— Алиса! — голос Дениса донёсся сверху, с лестницы, приглушённый, будто сквозь толщу воды. — Что ты там делаешь? Давай поднимайся, уже смеркается, я не хочу здесь ночевать!

Она не ответила. Она стояла неподвижно, глядя на тени, что колыхались в яме для музыкантов.

И вдруг одна из теней остановилась.

Она была выше других, тоньше, и в её очертаниях угадывался сюртук с высоким воротником. Тень замерла посреди ямы, повернулась — и Алиса увидела, как в том месте, где должно быть лицо, вспыхнули две бледные, холодные точки.

Тень взглянула на неё в ответ.

Не мельком, не краем — прямо, пристально, с узнаванием. И в этом взгляде Алиса прочла не мольбу и не угрозу, а нечто иное: *ты здесь. Ты одна из нас. Ты всегда была здесь, просто забыла.*

Алиса хотела отвести глаза, но не смогла. Пальцы её, всё ещё касавшиеся холодного бока вычислителя, вдруг перестали дрожать. Она почувствовала, как дрожь перетекла из неё в устройство — или из устройства в неё, — и на мгновение она перестала понимать, где кончается она и начинается этот каменный подвал, эти стены, эти тени.

— Денис, — прошептала она, не оборачиваясь. Голос её был хриплым, чужим, но твёрдым. — Спускайся. Нам нужно записать то, что она скажет.

— Кто — она? — донёсся сверху испуганный вопрос.

Алиса не ответила. Она смотрела на тень в сюртуке, и та медленно, очень медленно, подняла руку — не в жесте прощания, а в приглашении.

Приглашении войти в круг. В представление. В вечный повтор, который мог кончиться только одним способом.

Тем, что Волков не дописал.

Тем, что Алиса должна была дописать сейчас.

Глава 4. Первая смерть: сценный трудник, что застыл в стоянии, пока не скажут «будет»

Через семь дней после того, как Алиса нашла яму для музыкантов, в театр привезли делателей.

Городская управа дала деньги на очистку и начальную починку — надобно было убрать хлам, упрочить основы, возродить хотя бы часть покоев, чтобы здание не рухнуло под собственной тяжестью ещё до того, как его начнут приводить в порядок. Алиса наняла дружину из здешних — пятерых мужей, крепких, неразговорчивых, привычных к тяжести. Им платили за день, они работали молча, и только по вечерам, когда солнце садилось за тополями, слышались их негромкие голоса да смех над шутками, которых Алиса не разбирала.

Начать должны были с подмостков — вынести обломки, снять гнилые доски, расчистить место для новых. Работа пошла споро: с утра до вечера стучали молотки, скрежетал железный лом, и пыль столбом стояла в главном покое. Денис руководил, отдавая распоряжения, а Алиса сидела в стороне, на выдранном сиденье, и смотрела, как тени трудников мелькают на стенах.

Но к обеду второго дня один из них, Андрей, не вышел к столу.

Андрей был самым молчаливым из всей дружины — коренастый, с тёмной щетиной на щеках и вечно нахмуренным взглядом. Он никогда не улыбался, но и не жаловался. Алиса запомнила его руки — крупные, в трещинах, с мозолями, которые он не прятал. Он работал так, будто каждая доска, которую он выдёргивал, была ему лично должна.

— Где Андрей? — спросил старший, Егор, высокий седоватый муж с рыжей бородой. — Звать обедать пора.

Ему никто не ответил. Трудники переглянулись, пожали плечами. Денис обошёл главный зал, заглянул за подмостки, в кулисы — никого.

— Пошлите глянуть в уборных, — велел он.

Но нашли Андрея не в уборных. Нашли его в одежной — той самой, сгоревшей, забитой досками, куда они даже не заходили работать.

Когда Егор открыл дверь, он замер на пороге. Алиса, стоявшая за его спиной, увидела Андрея сразу — она видела его сквозь щели в досках, которыми была забита дверь, но Егор проломил себе путь, выдернув несколько гнилых досок с корнем.

Андрей стоял у дальней стены.

Не прислонившись, не облокотившись — именно стоял, выпрямившись, как стрела. Руки его были плотно прижаты к бокам, ладони раскрыты, пальцы вытянуты. Голова чуть вскинута, взгляд устремлён прямо вперёд, в пустоту, в ту самую стену, которая — она знала это — когда-то была расписана дивными знаками, теперь уже выцветшими до полной неразличимости.

— Андрей? — окликнул Егор, и голос его дрогнул. — Ты чего? Слышишь, я зову!

Молчание.

Тишина стояла такая, что Алиса слышала биение своего сердца и сухой треск стружки под ногами Егора. Он шагнул внутрь, обходя груды мусора, подошёл к труднику вплотную.

— Андрей, — повторил он уже тише, почти шёпотом, и коснулся плеча.

Тело оказалось твёрдым. Не как у живого человека — тёплого, упругого, подвижного. А как камень, как изваяние, высеченное из серого гранита. Мышцы окаменели, суставы свело, кожа была ледяной и натянутой, будто вощёной.

— Андрей! — вскрикнул Егор, уже не скрывая ужаса. Он встряхнул тело, ухватив за оба плеча, и в тот миг трудник рухнул.

Рухнул как изваяние — не сгибая колен, не падая вперёд плашмя, а опрокинувшись, точно его сбили с возвышения. Он ударился головой о каменный пол с глухим, тяжёлым стуком, и голова отделилась от плеч и откатилась в сторону, оставляя за собой тёмный, маслянистый след на пыльных плитах.

Шея оказалась перерубленной. Ровно, чисто, без крови. Срез был гладким, будто сделанным самым тонким и острым лезвием, какое только можно вообразить, — ни единой зазубрины, ни капли запёкшейся влаги. Кожа на срезе была бледной, как у давно умершего, но следов гниения не было. Будто голову отсекли мгновение назад, а после — вновь приставили на место. Приставили так ловко, что издали и не разглядеть.

— Убирайтесь все! — заорал Егор, пятясь к двери. — Вон! Вон отсюда!

Трудники выбежали из одежной, кто-то побежал звать стражу, кто-то — к управскому начальнику. Алиса осталась стоять у входа, глядя на тело, на откатившуюся голову, на чёрную, сухую щель на месте шеи.

И в этот миг она услышала напев. Тот самый, из ямы для музыкантов, — он доносился теперь и отсюда, из одежной, из стен, из самого воздуха. Он звучал не громко, но явственно, и в нём слышались слова: *«Стоять… не сгибаться… пока не скажут…»*

Она закрыла глаза, и перед ней возник образ: Андрей, зашедший сюда, возможно, отдохнуть или просто отыскать что-то из инструмента, — он услышал голос. Он повернулся. И застыл. Не от страха, нет, — от того, что голос приказал. А он, как всякий здешний, как всякий, кто ступил на эту землю, не смог ослушаться.

Явилась стража. Явился лекарь. Затем приехал дознаватель — молодой, с испуганными глазами и дрожащими пальцами, прячущий дрожь за строгим голосом.

Алису расспрашивали три часа.

— Способны ли вы говорить? — спросил дознаватель, заглядывая в её лицо с подозрением. — Слышал, вы издавали звуки в театре.

Она качнула головой и начертала на доске медленно, тщательно выводя каждую букву:

— *Нет. Только писать. Иногда — хрипеть. Но слов я не произношу.*

— Ведомо ли вам, что случилось с погибшим?

Она написала, не поднимая глаз:

— *Он стоял. Я видела его утром — он вышел из уборной и пошёл к одежной. Я думала, он отдыхает. Или ищет что-то. Он просто стоял.*

— Его убили, — жёстко сказал дознаватель. — Кто-то отсёк ему голову. Очень острым орудием. Возможно, театральным — у вас были такие?

Алиса взглянула на него в упор. Глаза её были тёмными, глубокими, и в них, как в двух маленьких зеркалах, отражался свет керосиновой лампы, которую принесли стражи.

— *В театре нет острых орудий. Мы ничего не чинили — только убирали хлам. Я привезла с собой только доску и мел. У трудников — топоры и молотки, но ни одно орудие не оставляет такого среза. Вы видели его сами.*

Дознаватель вздохнул, потёр лоб, закрыл дело в своей папке. Стража убрала тело — завернули в холстину, вынесли, увезли. Место, где он стоял, осталось пустым, если не считать тёмного маслянистого следа от головы.

— Мы разыщем, — сказал дознаватель, но в голосе его не было уверенности.

Не разыскали.

Через три дня нашли другого трудника — молодого, веснушчатого, по имени Кирилл. Его обнаружили в яме для музыкантов. В той же самой позе. Стоял выпрямившись, руки по швам, голова чуть вскинута. Глаза открыты, но стеклянные, ничего не видящие. Он стоял на диковинном деревянном подножии — низкой, широкой тумбе, которой прежде в яме не было. Её словно выточили из ствола старого дуба, покрыли тёмным лаком, и на ней были вырезаны те же знаки, что Алиса видела на перекладинах.

— Не подходите, — сказала она Денису, когда тот хотел снять Кирилла с возвышения. — Не трясите.

Она подошла сама. Провела пальцем по деревянной тумбе — и почувствовала ту же вибрацию, тот же холодный, ровный гул, что исходил от вычислителя. Она посмотрела в лицо труднику, в его остановившиеся зрачки, и поняла: он уже мёртв. Давно мёртв, с того самого мига, как его нога ступила на это подножие.

— Он застыл, — прошептала она одними губами. — Застыл в ожидании. Пока не скажут «будет». Но «будет» не наступило.