Смерть на воде

— Назад! — гаркнул Грушка. — Все назад!

Поздно.

Тело выгнулось ещё раз — коротко, сухо, как будто внутри что-то лопнуло, — и обмякло. Голова стукнулась о половицу. Изо рта вытек тонкий ручеёк пены, розовый от крови. Грушка поднялся. Лицо у него было как мел, и в эту минуту он был трезв, как никогда.

— Всё, — сказал он. — Мёртв.

Никто не шевельнулся.

Хлоустек смотрел на лежащего. Прохазка застыл на боку, поджав одну ногу. Лицо перекошено, пальцы скрючены, будто он тянулся за чем-то, чего не видел. Рядом — ложка. С неё капало. Оранжевое пятно на скатерти расползалось, как карта чужой страны. В воздухе пахло тыквой, имбирём и чем-то ещё — металлическим, тяжёлым. Хлоустек знал этот запах. Так пахнет смерть, когда она приходит быстро.

Отравление.

И сделал это кто-то из тех, кто сейчас стоял в зале.

Он прошёлся глазами по лицам. Медленно. Как в участке, когда приводили свидетелей и нужно было понять, кто врёт, ещё до первого вопроса.

Коварж — у стены, руки скрещены. Лицо каменное, но на шее бьётся жилка. Часто. Слишком часто. Он смотрел на тело, но не видел его. Он смотрел внутрь себя — и то, что он там находил, ему не нравилось.

Магда — рядом с мужем. На тело не смотрела. Смотрела в окно. На реку. Спокойно. Слишком спокойно. В одной руке она всё ещё держала супницу, и Хлоустек отметил: пальцы не дрожат. Ни капли. Будто она держала не горячий фарфор, а холодный камень.

Достал что-то быстро шептал дочери, держал её за руку. Каролина кивала. Глаза у неё были круглые, но не от ужаса — от азарта. Хлоустек видел таких раньше: люди, для которых чужая смерть — это кадр. Она уже смотрела на Прохазку так, будто прикидывала ракурс.

Чермак у буфета. Наливал вино. Руки твёрдые. Он не смотрел на труп. Он смотрел на Магду. И в этом взгляде было что-то, чего Хлоустек не смог прочитать. Восхищение? Подозрение? Или просто привычка оценивать.

Суханек сидела на своём месте, ладони на коленях. Взгляд на труп. Что в этом взгляде — не поймёшь. Любопытство? Хлоустек не был уверен. Она единственная, кто не отшатнулся и не побледнел. Она смотрела на смерть так, как смотрят на старую рукопись: с интересом, но без удивления.

Ленка вжалась в стену. Ладонь закрывала рот. Колотило её крупно, как в лихорадке. Она смотрела не на Прохазку, а на супницу в руках Магды. И Хлоустек понял: она что-то знает. Или думает, что знает. Или боится, что теперь очередь за ней.

Бенеш вышел из кухни, вытирая руки о фартук. Увидел. Остановился. Лицо не дрогнуло. Только желваки заходили под кожей — раз, другой. Он посмотрел на тело, потом на супницу, потом на Магду. И ничего не сказал.

— Что тут? — спросил он наконец.

— Мёртв, — сказал Грушка. — Отравили.

— Чем?

— Не знаю. — Грушка глянул на супницу. — Может, еда…

— Ели все, — сказал Хлоустек. Голос ровный, хотя сердце частило. — Никого больше не вывернуло. Значит, отрава была только у него в тарелке.