Полная версия
Отвернулся — и не смог вспомнить.
Знал, что родинка есть. Знал, где. Но увидеть не мог. Представить не мог. Память хранила не картинку. Подпись к картинке. Опись. Список характеристик. Не сам образ. Как будто кто-то вырезал фотографию из альбома и оставил только подпись под ней. «Мать. Усталые глаза. Тёмные волосы. Пучок». Хорошо. А как она выглядела? А лицо? А улыбка? Молчание.
Кирилл выдохнул. Сел на край кровати. Взял блокнот.
**Гипотеза 1. Недосып.** Провалы в визуальной памяти — известный симптом. Переутомление, стресс, хроническое недосыпание. Он работал семь дней в неделю последний месяц. Спал по пять часов. Кофе литрами. Многое объясняет. Провалы в памяти, задержки восприятия, слуховые галлюцинации. Всё сходится.
Галочка. Рядом — вопросительный знак. Слишком удобно. Слишком просто.
**Гипотеза 2. Оптическая иллюзия.** Зеркало старое. Стекло неровное. Амальгама местами повреждена. Задержка отражения — эффект запаздывающего изображения. Если смотреть через два зеркала под углом или через толстое стекло с разной плотностью… Да. Технически возможно.
Зачеркнул. Технически невозможно. Отражение — не видеозапись. Свет идёт от объекта, отражается, попадает в глаз. Запаздывать не может. Если только…
Кирилл остановился. Если только свет не проходит через среду, где скорость меняется. Через кварц. Через кристалл. Через то, что искажает время.
Он вспомнил лекцию по материаловедению. Третий курс, скучный профессор, вечная мерзлота в аудитории. Кварцевое стекло умеет запоминать. Не мистически — физически. Кварц — пьезоэлектрик. Давление превращает в электричество и обратно. Если пропустить сигнал — удержит. На доли секунды. На микросекунды. Но удержит. А если сигнал сильный? Если он повторяется? Если он — образ? Лицо? Целый человек?
Амальгама. Серебро. Стекло. Кварцевый слой.
Кирилл отложил карандаш. Посмотрел на зеркало. Висело на стене. Невинное. Старое. Краска на раме облупилась. В углу — паутина. Бабушкино зеркало. Из старого дома. Из чьей-то жизни. Из чьей-то смерти.
— Устал, — сказал он вслух. — Просто устал. Воображение разыгралось.
Отражение сказало то же. Беззвучно. Вовремя.
Звонок — в 13:20.
Кирилл пытался работать. Разложил фотографии витража. Сделал эскизы. Линии кривые. Мысли кривее. Телефон завибрировал. Номер незнакомый. Чешский код. Он смотрел на экран три секунды, прежде чем ответить. Не хотел. Не знал почему.
— Да?
— Кирилл Северин? — Голос женский. Ровный. Чуть с акцентом. Не чешским. Мягкие согласные, длинные гласные. Японский, решил он. Или корейский. — Ида Хираоки. Институт прикладной сенсорики. Несколько вопросов.
Кирилл нахмурился. Институт прикладной сенсорики. Звучало солидно. Слишком солидно для звонка в двадцать минут второго.
— Я заявок не подавал.
— Знаю, — сказала она. — Мы работаем по городскому мониторингу. Вы установили датчик влажности S-7. Верно?
Пауза.
— Да, — сказал Кирилл. — Пару недель назад. В хозяйственном.
— S-7 снят с производства. Мы отслеживаем партию. Замечали что-нибудь необычное в работе?
Кирилл посмотрел на стену. Датчик висел. Серая коробочка. Индикатор не мигал. Всё нормально. Никаких SOS. Никаких ритмов. Никаких сигналов. Просто датчик влажности. Просто пластик. Просто ничто.
— Нет, — сказал он. — Работает как обычно.
Ложь вышла гладко. Слишком гладко. Он сам удивился. Как будто кто-то другой сказал за него. Кто-то, кто умел врать. Кто-то, кто делал это часто.
— Понятно, — сказала Ида. Ни разочарования. Ни облегчения. Ровная вежливость. Слишком ровная. — Ещё вопрос. Вы живёте на Кржижовницкой, четырнадцать. Сектор 4-К.
— У домов есть секторы?
— Внутренняя классификация. — Пауза. — В 4-К на этой неделе дезинфекция. Техническая. Просим жильцов в четверг с восьми до восемнадцати не находиться в квартирах.
— Дезинфекция чего?
— Профилактика вентиляционных шахт, — сказала Ида. — Стандартная процедура. Расходы покрывает институт.
Кирилл усмехнулся. Вентиляционные шахты. Стандартная процедура. Институт прикладной сенсорики. Всё сходилось. Слишком складно.
— Институт сенсорики занимается вентиляцией?
Пауза. Долгая. В трубке — едва заметный шум. Аппаратура. Писк. Ровный, повторяющийся. Как датчик влажности. Как SOS. Как сердце.
— Профиль широкий, — сказала Ида. — Кирилл, ещё момент. В базе два случая… назовём это зеркальным синдромом… за неделю. Оба в вашем секторе. Оба в старых домах. Не замечали подобного?
— Что такое зеркальный синдром?
— Задержка отражения, — ровно. — Смещение изображения. Отражение, не совпадающее с оригиналом. Или содержащее элементы, которых в реальности нет.
Кирилл молчал. Часы на кухне тикали. За окном каркала ворона. Во дворе кто-то включил музыку — далёкую, приглушённую, чужую. Мир жил. Мир не знал. Мир не спрашивал.
— Нет, — сказал он. — Не замечал.
— Хорошо, — сказала Ида. — Если заметите — вот номер.
Она продиктовала. Он не записал. Смотрел на зеркало. Отражение смотрело на него. Синхронно. Идеально. Никакой задержки. Никаких женщин. Никаких девочек. Просто он. Просто лицо, которое он не мог запомнить.
— И последнее. Вы работаете с витражами?
— Да.
— Иногда привлекаем специалистов по стеклу. Возможно, свяжусь позже. По другому вопросу.
— По какому?
— По кварцевому слою, — сказала Ида. — Вы знаете, что в старых пражских зеркалах есть кварцевый слой?
Трубка смолкла раньше, чем он успел ответить. Гудки. Длинные. Ровные. Как тиканье часов. Как писк датчика. Как детский плач за стеной.
Кирилл сидел с телефоном. Смотрел на зеркало.
Кварцевый слой. Он знал. Конечно, знал. Старые пражские зеркала — восемнадцатый, девятнадцатый век — делали на кварцевой основе. Амальгама на стекле. Но между стеклом и серебром — тонкий слой кварца. Для прочности. Для ровности. Для долговечности. Кварц дешевле качественного стекла. И кварц удерживает информацию.
Не мистически. Физически. Пьезоэлектрический эффект. Кристаллическая решётка. Способность сохранять колебания. Звук. Свет. Образ. Лицо. Память. Всё, что когда-либо отражалось. Всё, что когда-либо смотрело. Всё, что когда-либо было.
Он встал. Подошёл. Посмотрел на раму. Дерево потемнело. Трещины. Внизу — маленькая латунная пластинка. Наклонился. Всмотрелся. Гравировка почти стёрлась: **«K. I. 1887»**.
Восемьдесят седьмой. Больше ста тридцати лет назад. Зеркало старше дома. Старше всех, кто в нём жил. Старше самой памяти о тех, кто в него смотрел. Кто плакал перед ним. Кто смеялся. Кто умирал. Кто рождался. Кто смотрел и не видел. Кто видел и не понимал.
Кирилл коснулся стекла.
Холодное. Нормальное. Ни тепла. Ни пульса. Ни девочки. Ни женщины. Ничего.
Стоял так минуту. Две. Убрал руку. Вернулся к столу. Сел. Открыл блокнот. Страница с гипотезами. Почерк неровный. Кружки. Зачеркивания.
Гипотеза 3, написал он. **Кварцевый слой. Резонанс.** Если в зеркале есть кварц, он может запоминать изображения. Как магнитная лента. Если есть внешний источник энергии — свет, тепло, электричество, — изображение воспроизводится. С задержкой. С искажениями. С наложением. С чужими лицами. С чужими голосами. С чужими жизнями.
Зачеркнул. Слишком похоже на бред. Слишком похоже на то, во что не хотелось верить. Слишком похоже на правду.
Гипотеза 4. **Я схожу с ума.**
Смотрел долго. Обвёл кружком. Перечеркнул. Снова обвёл. Внизу приписал: «Или мир сходит. Или то, что я вижу — настоящее. Или то, что я помню — ложь».
Вечером позвонил Магде.
Он не хотел. Не собирался. Просто руки сами набрали номер. Просто голос сам сказал. Просто страх оказался сильнее гордости.
— Слышала когда-нибудь о зеркальном синдроме? — буднично. Слишком буднично. Как будто спрашивал о погоде. Как будто не знал ответа.
Пауза. Долгая. Слишком. В трубке — дыхание. Магда молчала. Секунду. Две. Три. Он слышал, как она думает. Как решает. Как выбирает слова.
— Где услышал? — спросила Магда.
— В интернете. Статья.
— Кирилл.
— Что?
— Я не люблю врать. — Тихо. — И тебе не буду. Поэтому так: слышала. И тебе не советую интересоваться.
— Почему?
— Потому что те, кто интересуется, — сказала Магда, — потом долго не могут смотреть в зеркало. Не потому, что боятся. Потому что оно смотрит в ответ.
Пауза. Долгая. Он слышал, как она дышит. Как собирается сказать что-то ещё. Как не решается.
— Магда. Что ты знаешь?
— Ничего. — Слишком быстро. — Ничего конкретного. Просто… слухи. Старые слухи. Прага полна старых слухов. Старых зеркал. Старых домов. Старых людей, которые помнят то, чего не было.
— Магда.
— Кирилл. — Голос твёрдый. Как тогда, в мастерской. — Не смотри в него слишком долго. Пожалуйста.
Трубка смолкла. Гудки. Длинные. Ровные. Он сидел в тёмной комнате. Свет не включал. Уличный фонарь бросал на стену жёлтое пятно. В пятне — зеркало.
Тёмное. Обычное. Нормальное.
Но когда он закрыл глаза — услышал. Далеко, на границе слуха. Детский плач. Тонкий, прерывистый. Будто девочка плакала за стеной. Или в стене. Или в кварцевом слое, который помнил всё. Который хранил всё. Который ждал.
Открыл глаза.
Зеркало отражало комнату. На кровати, в отражении, лежал блокнот. Открытый. На той странице, где гипотезы. Только что он был закрыт. Он помнил, как закрывал его. Помнил, как клал на стол. Помнил. Точно помнил.
Кирилл подошёл. Открыл. Страница та же. Гипотезы. Кружки. Зачеркивания. Всё как он оставил.
Но внизу, под последней строчкой, — новая запись. Чужим почерком. Неровным. Детским. Буквы крупные, наклон неровный, как у первоклассницы. Как у девочки, которая только учится писать.
**«Она ищет тебя. Не смотри на неё». **
Кирилл закрыл блокнот. Положил на стол. Руки дрожали. Он смотрел на зеркало. Отражение смотрело на него. Синхронно. Идеально. Никакой задержки.
Но в глубине, за его отражением, в тёмном углу комнаты, что-то шевельнулось. Маленькое. Тихое. С косичками.
Он не стал смотреть. Отвернулся. Пошёл на кухню. Налил воды. Выпил залпом. Стоял у окна. Смотрел на двор. На мокрый асфальт. На чужой велосипед. На мир, который ещё не знал. Который ещё спал. Который ещё не проснулся.
За спиной, в комнате, блокнот лежал на столе. Закрытый. Обычный. Молчащий.
Но через минуту — Кирилл услышал. Тихий шелест страниц. Будто кто-то перелистывал. Медленно. Осторожно. Пальцами, которые не умели держать карандаш. Пальцами, которые не умели писать. Пальцами, которые учились.
Он не обернулся.
Знал: если обернётся — увидит. Если увидит — запомнит. Если запомнит — уже не забудет.
Ночью он спал. Впервые за три дня. Глубоко. Без снов. Без плача. Без зеркал.
А утром, когда открыл глаза, на стене — там, где висело зеркало, — не было ничего. Только прямоугольник выцветших обоев. Тёмный. Пустой. Как будто зеркало сняли. Как будто его никогда не было.
Он подошёл. Коснулся стены. Холодная. Обычная. Никакого гвоздя. Никакой рамы. Никакого стекла.
Внизу, на полу, лежала маленькая латунная пластинка. Гравировка стёрлась почти полностью. Но две буквы ещё читались.
**«Э. Н.«**
Эвелина Новак.
Он не знал это имя. Никогда не слышал. Но когда прочитал — сердце сжалось. Как от боли. Как от потери. Как от памяти, которой не было. Как от жизни, которую не жил.
Он положил пластинку в карман. Оделся. Вышел. На улице шёл дождь. Настоящий. Холодный. Ноябрьский. Он поднял лицо. Капли по щекам. Как слёзы. Как чужое горе. Как девочка, которая плакала в кварцевом слое.
Он не обернулся. Не посмотрел на окна. Не стал искать отражения в лужах.
Он просто пошёл. Вперёд. В город. В день. В жизнь, которая уже никогда не будет прежней.
Глава 3.
Четверг. 07:50.
Кирилл вышел раньше, чем требовалось.
Кржижовницкая в этот час пустовала. Только трамвай внизу, на Комарове, лязгнул — стёкла в окнах дрогнули, и в этом лязге было что-то предупреждающее. Он шёл без спешки, хотя спешить было некуда. Институт просил освободить квартиру к восьми. Он и собирался к восьми. Вышел в семь пятьдесят.
Потому что не хотел лишней минуты в комнате с зеркалом.
Ночь прошла без сна. Он сидел в кресле. Смотрел не на зеркало — на стену рядом. Слушал. Плач не вернулся. Датчик молчал. Блокнот лежал закрытым и больше не открывался. Всё тихо. Нормально. Обыкновенно. И именно это пугало сильнее всего. Затишье перед грозой. Пауза перед ударом. Он знал такие паузы. Они бывали в его жизни раньше. Давно. В другой жизни. В той, которую он не помнил.
Куртка. Сумка с ноутбуком. Замок щёлкнул. Кирилл постоял на площадке. Обернулся. Посмотрел на свою дверь. Ничего. Обычная дверь. Обычная лестница. Обычный дом. Только почему-то казалось: дверь смотрит. Не глазок. Не петли. Сама деревянная поверхность. Как будто за ней кто-то стоял и ждал, когда он уйдёт.
Он спустился.
У подъезда стоял фургон.
Белый. Без надписей. Окна затемнены. Двигатель работал — тихо, ровно, почти неслышно. Рядом — двое в серых комбинезонах. Ни нашивок, ни логотипов. Серая ткань. Серая обувь. Серые перчатки. Один с планшетом. Второй с длинным металлическим чемоданом. Лица спокойные. Слишком спокойные. Как у людей, которые делают это каждый день. Которые знают, что делать. Которые не задают вопросов.
Кирилл замедлил шаг. Они не смотрели. Ни на него. Ни друг на друга. Просто стояли и ждали. Как будто ждали именно его. Как будто знали, когда он выйдет. Как будто рассчитали.
Он прошёл мимо. Свернул за угол. Только тогда оглянулся.
Фургон стоял. Двое стояли. Из подъезда вышел третий — такой же серый, но с чем-то в руках. Плоское. Прямоугольное. Зеркало? Похоже. Нёс бережно. Как икону. Как реликвию. Как что-то, что нельзя уронить. Он завернул его в серую ткань. Уложил в фургон. Закрыл дверцу.
Кирилл отвернулся. Пошёл дальше. Руки в карманах. Пальцы сжаты. Ногти в ладони.
**08:40. Кафе на Островной.**
Он сидел у окна. Кофе остыл. Ноутбук не открыт. Чашка стояла нетронутая, только край мокрый — он один раз пригубил и забыл.
Отсюда видно начало Кржижовницкой. Не всю — хватало. Он смотрел, как к четырнадцатому подъехал второй фургон. Потом третий. Как вышли люди в сером. Как вошли в подъезд. Как на окнах второго этажа — не его этажа, соседского — задёрнулись шторы. Хотя никто из жильцов их не трогал. Шторы двигались сами. Медленно. Как под водой.
Он пил кофе и смотрел.
Официантка спросила, не нужно ли ещё. Он не ответил. Она ушла. Он остался. Время шло. Люди на улице шли. Трамваи лязгали. Мир жил. Мир не знал. Мир не хотел знать.
В 09:15 из подъезда вышел человек.
Не в сером. В тёмно-синем. Капюшон низко надвинут. В руках рюкзак. Шаг быстрый, пружинистый. Сел в неприметную машину у тротуара. Уехал. Машина — серая, безликая, как всё остальное. Но человек — другой. Слишком уверенный. Слишком точный. Слишком знающий.
Кирилл проводил взглядом. Что-то знакомое в фигуре. В движениях. В том, как он шёл — не оглядываясь, не сомневаясь. Так ходят люди, которые знают, что делают. Так ходят люди, у которых нет выбора. Так ходят люди, которые уже решили.
Открыл ноутбук. Сайт Института прикладной сенсорики. Страницы: «О нас», «Публикации», «Контакты». Стерильно. Ни слова о зеркалах. Датчики, сенсоры, мониторинг среды. Скучно. Правильно. Безопасно. В разделе «Команда» — фотография.
Ида Хираоки. Тридцать восемь. Короткие тёмные волосы. Узкое лицо. Спокойные глаза. Белый халат. Рядом, на групповом снимке, — мужчина в тёмно-синей куртке. Капюшон откинут. Лицо вытянутое, худое, тяжёлая челюсть. Глаза светлые. Почти прозрачные. Как стекло. Как зеркало.
Подпись: **«Т. Вранек, специалист по полевым операциям»**.
Кирилл закрыл ноутбук. Посмотрел в окно. Фургоны стояли. Серые работали. Вранек уехал. Куда? Зачем? К кому?
Он не знал. Но чувствовал: это связано. Всё связано. Фургоны. Зеркала. Девочка. Датчик. Плач. Всё — одна нить. И он — часть этой нити. Хочет он того или нет.
**10:30.**
Возвращаться он не планировал. План простой: дождаться шести, уйти в мастерскую, работать, вечером домой. Не приближаться. Не смотреть. Не думать. Но ноги привели на Кржижовницкую. Сами. Как будто кто-то вёл. Как будто зеркало тянуло. Как будто девочка звала.
Он стоял в арке напротив. Смотрел.
Работа шла на всех этажах. Люди в сером выносили вещи: мебель, коробки, одежду. Складывали в фургоны. Аккуратно. Бережно. Не изымали — переезжали. Как будто жильцов не выгоняли, а переселяли. Как будто всё по-хорошему. Как будто так надо. Как будто никто не против.
На третьем этаже, в окне, — женщина. Пожилая, седая. Стояла у стекла. Смотрела вниз. За спиной — человек в сером. Просто стоял. Не трогал. Не говорил. Ждал.
Женщина подняла руку. Коснулась стекла. Медленно. Как будто прощалась. Как будто запоминала. Как будто знала: больше не увидит.
Человек за спиной сделал то же. Одновременно. Зеркально.
Кирилл смотрел. Потом отвёл взгляд.
И увидел девочку.
Она стояла на тротуаре, метрах в десяти. Лет шести. Тёмные волосы, две косички. Пальто слишком большое. Смотрела не на дом. Не на фургоны. Не на серых. Прямо на Кирилла. Прямо в глаза. Как будто знала его. Как будто ждала его. Как будто он был единственным, кто мог её увидеть.
Он замер.
Девочка подняла руку. Медленно. Помахала. Не как ребёнок. Как человек, который прощается. Как человек, который знает, что делает. Как человек, который ждал слишком долго.
Кирилл шагнул из арки. Второй шаг. Хотел окликнуть. Спросить, кто она. Почему здесь. Почему смотрит на него. Но она уже повернулась. Пошла — спокойно, не спеша — в переулок. Как будто знала, что он пойдёт за ней. Как будто вела.
Он пошёл за ней.
Переулок пуст. Узкий, тёмный. Высокие стены. Мокрый асфальт. Запах сырости и старого камня. Девочки нет. Он дошёл до конца. Вышел на параллельную улицу. Никого. Прохожие. Машины. Обычная Прага. Обычный день. Обычный мир.
Вернулся.
У четырнадцатого — четвёртый фургон. Серые заканчивали. Один — с планшетом — заметил Кирилла. Посмотрел. Долго. Не враждебно. Оценивающе. Как смотрят на человека, которого не ждали. Которого не должно быть здесь. Которого нет в списке.
Потом поднял руку. Указал на подъезд. Приглашал. Как будто знал: он войдёт. Как будто хотел этого. Как будто это было частью плана. Чьего-то плана. Не его.
Кирилл не двинулся.
Серый пожал плечами. Вернулся к работе. Но перед этим — Кирилл заметил — он улыбнулся. Едва. Уголком губ. Как улыбаются люди, которые знают больше, чем говорят.
**12:00. Сектор 4-К. Третий этаж, квартира 12.**
Он вошёл. Сам не понял как. Ноги понесли. Дверь подъезда открыта. На лестнице никого. Квартира двенадцатая — соседская, где жила седая женщина, — приоткрыта. Из щели тянуло холодом и озоном.
Внутри пахло грозой. Как после лазера. Как после вспышки. Как после того, чего не должно быть в жилом доме.
Пусто. Мебель вынесена. Голые стены. Выцветшие обои. Паркет с тёмными следами от ножек. И зеркала. Все на месте. До одного. Прихожая. Комната. Ванная. Висели, будто их не тронули. Будто тронуть не могли. Будто боялись.
Кирилл прошёл в комнату. Большое зеркало в резной раме. Старое. Как у него дома. Такое же тёмное. Такое же молчаливое. Такое же ждущее.
У окна стоял человек.
Не в сером. В белом халате. Спиной. В руках — что-то тонкое, серебристое. Плёнка? Лист кварца? Прикладывал к зеркалу. Медленно. Аккуратно. Как хирург. Как священник. Как человек, который знает цену тому, что делает.
— Вы кто? — спросил Кирилл.
Человек обернулся.
Лицо спокойное. Немолодое. Глубокие морщины у рта. Усталые глаза. В руках — кварцевый лист. Тонкий, прозрачный. По краям радужный отлив. Как масляная плёнка на воде. Как память, которую не сотрёшь.
— Чистильщик-9, — сказал он. — Вам здесь не место.
— Дверь была открыта.
— Здесь двери всегда открыты, — сказал Чистильщик-9. — Это часть проблемы. — Взгляд внимательный. Оценивающий. — Вы живёте в этом секторе. Четвёртый этаж. Квартира четырнадцать.
Кирилл не ответил.
— У вас зеркало в прихожей, — продолжил Чистильщик-9. — И в комнате. Большое. С латунной пластинкой.
— Откуда знаете?
— Я их не вижу. Чувствую. Они гудят. Все. Особенно старые. Особенно те, что видели много. — Он повернулся к зеркалу. Приложил кварцевый лист. По стеклу прошла рябь. Изображение на секунду стало жидким. Как вода. Как время. Как память.
— Что вы делаете?
— Глушу. Временно. Кварц перекрывает кварц. Свежий слой поверх старого забирает резонансы. На несколько дней. Потом снова.
— Резонансы? — Кирилл шагнул ближе. — Вы про отражения?
Чистильщик-9 обернулся. В глазах впервые — интерес. Настоящий. Не профессиональный. Человеческий.
— Вы видели, — сказал он. Не вопрос.
— Что видел?
— Отражение, которое не совпадает. Задержку. Лицо, смотрящее не туда, куда смотрят глаза. — Пауза. — Детский плач.
Кирилл молчал. Сердце билось. Где-то в горле. Где-то в висках.
— Это называется индекс правдоподобия, — сказал Чистильщик-9. — Чем выше, тем сильнее отражение отличается от оригинала. Ноль — зеркало как зеркало. Единица — зеркало уже не отражает. Показывает. Своё.
— Своё что?
— Своё.
Он снова повернулся к зеркалу. Провёл рукой по раме. По дереву. По трещинам. Как будто читал. Как будто слушал.
— В этом доме три пациента с высоким индексом, — ровно. — Второй этаж, женщина сорок восемь лет. Индекс 0,7. Видит сестру, умершую в девяносто втором. Сестра разговаривает. Даёт советы. Женщина перестала выходить из дома. Говорит, сестра не велит.
Кирилл сглотнул.
— Третий этаж, мужчина тридцать два года. Индекс 0,8. Отражение самостоятельно. Живёт отдельно. Он видел, как оно уходит из зеркала, пока сам остаётся в комнате. — Пауза. — Пожилая женщина. Та, в окне. Индекс 0,9. Самое опасное. Выше 0,9 начинается… — подыскивал слово, — …переселение.
— Переселение?
— Тот, кто в зеркале, становится главным. Тот, кто снаружи, — отражением. — Чистильщик-9 снял лист. Положил в кейс. — Индекс единица. Тогда мы уже не помогаем. Тогда мы уходим. Тогда приходят другие.
— Какие другие?
— Те, кто не помогает. Те, кто стирает. — Он посмотрел на Кирилла. Прямо. Долго. — Вас нет в списке.
— Как — нет? Я живу в этом доме. Я…
— В моём списке четырнадцать квартир, — сказал Чистильщик-9. — В четырнадцатой указан другой жилец. Другой человек. Не вы.
Кирилл замер. Слова вошли медленно. Как холод. Как стекло под кожу.
— Что значит «другой человек»?
— Не знаю. — Чистильщик-9 закрыл кейс. — Но если вы видите то, что не положено человеку, которого нет в списке, — я бы домой не возвращался.
Он пошёл к двери. У порога обернулся.
— И датчик влажности выключите, — сказал он. — Он вас выдаёт. Передаёт данные. И то, что он передаёт, — не влажность.
Дверь закрылась. Кирилл остался один. В пустой квартире. С зеркалами. С озоном. С холодом. С правдой, которая не помещалась в голову.
Он вышел на улицу. Дождь. Мелкий, серый, пражский ноябрьский. От такого капюшон не спасает. От такого зонт не спасает. От такого только правда спасает. А правды у него не было. Были вопросы. И страх. И девочка с косичками, которая помахала ему рукой. И зеркало, которое ждало дома. И датчик, который передавал не влажность.
Телефон завибрировал.
Сообщение. Неизвестный номер. Без текста. Видеофайл.
Открыл.
Десять секунд. Дёрганая запись. Снято с руки. Светлая комната. Стол. Двое. Женщина с короткими тёмными волосами. Ида Хираоки. Сидит. Что-то говорит. Смотрит в камеру. Спокойно. Уверенно. Как человек, который знает, что говорит.
