Мои рассказы

Я в это время, да и сейчас частенько, вспоминаю моей жене, моей боевой подруге, один наш день из самого-самого начала этого длинного пути. Мы тогда сидели в Охотном ряду, в Александровском саду, прямо напротив знаменитого Грота. Было лето, солнце. И она — мой стойкий, строгий следователь — сидела на скамейке и буквально ревела в три ручья. А мне в тот момент было очень хорошо — тепло, птицы поют, мосты сожжены. Я тогда сидел, смотрел на неё и думал: ну чего она ревёт? Всё же нормально!

Это уже потом я понял. Она ревела о том, что её муж, обладая такой колоссальной медицинской квалификацией, остался в чужой стране абсолютным безработным, вынужденным таскать чужую мебель и спать стоя на ночной парковке. Ей было до безумия обидно за меня, за этот потерянный статус. Всё это время она держала эту боль в себе, но в тот день у Грота её выдержка просто дала сбой.

Но меня на всём этом ломающем пути всегда держало одно железобетонное чувство: я всё могу и я всё сделаю. В этой новой реальности меня не пугало вообще ничего — ни суровые грузчики со своими барьерами, ни ночные сторожа, ни бандиты, никто. И я всё-таки добился своего. Первая часть пути была окончена.

Часть 2

Глава 1. Провинция

В новой жизни, где халат и кабинет вернули мне прежний вес, всё закрутилось с бешеной скоростью. Две работы, потом третья, бесконечные пятиминутки, отчеты, тяжелые пациенты — я снова был в своей стихии, на своем законном месте. Но старые привычки, въевшиеся в кожу за месяцы на парковках и в мебельных цехах, так просто не уходили. Иногда, проходя мимо зеркала в ординаторской, я ловил себя на мысли, что до сих пор оцениваю прочность дверных косяков или прикидываю вес шкафа, будто мне снова нужно тащить его на пятый этаж без лифта. Ментальные мозоли заживали гораздо медленнее, чем сходили настоящие.

Моя жена тоже привыкала к этому новому ритму. Её следовательская выдержка, её стальной внутренний стержень никуда не делись, но здесь, на новом месте, ей пока приходилось ждать своего часа. Её собственная служба в органах была ещё впереди — впереди были подтверждения документов, проверки и долгие бюрократические круги. Но то глубокое, давящее отчаяние, от которого она ревела у Грота, наконец-то отступило. В её глазах, когда она провожала меня на дежурство, появилось спокойное, тихое облегчение. Главное было сделано: тыл восстановлен, почва под ногами просела, но выстояла. Мы больше не тонули.

Как-то раз, уже поздней осенью, я задержался на работе. Город заливало холодным, вязким дождем, который напоминал мне о тех бесконечных ночах на открытой стоянке, когда пальцы примерзали к поручням, а единственным спасением был термос с дешевым кофе. Я стоял у окна своего кабинета, смотрел на огни проезжающих машин и поймал себя на странном ощущении. Страха не было. Не было той глухой, давящей тоски, которая преследовала меня в четырехчасовых поездках до мебельного салона и обратно. Была только чистая, звенящая уверенность: всё, что было пройдено — пройдено не зря. Каждая ступенька, каждый баул, каждый чужой капризный шкаф были просто ценой за этот вид из окна. Наша настоящая жизнь наконец-то возвращалась на свои рельсы.

Но сама эта больничка… Находилась она в маленьком провинциальном городке. Больница-то была самая что ни на есть настоящая: со всеми положенными отделениями, со своей хирургией, терапией и приемным покоем. Вот только оснащено всё это хозяйство было старым-престарым, жутко изношенным оборудованием, которое помнило, кажется, еще доперестроечные времена. Работать приходилось на чистом энтузиазме и старой доброй смекалке.