Грань. Хранительница I

— Вы правы в одном, — сказал он. — Я действительно решаю за вас. Не потому, что мне так удобнее, а потому, что я комендант этого города, и любое решение, касающееся пятерых чужаков, появившихся из ниоткуда посреди активной войны, — это моя прямая обязанность, а не вопрос для голосования. Вы оказались в мире, где прорывы границы убивают десятками, где каждый человек либо приносит пользу, либо становится обузой, которую приходится защищать ценой чужих жизней. Я могу поселить вас всех вместе, если вам так спокойнее, — но тогда, при первом же серьёзном прорыве, вы все умрёте вместе, потому что ни один из вас не будет знать, как за себя постоять. Или вы можете разойтись туда, где вам действительно помогут выжить — Академия даст вашим друзьям оружие и умение им пользоваться, библиотека даст Кире знание, которое, подозреваю, понадобится ей куда быстрее, чем любому из вас меч. Выбор за вами. Но если вы выберете держаться вместе назло здравому смыслу — я не стану впредь тратить людей и время города на то, чтобы вытаскивать вас из передряг, в которые вы неминуемо влезете сами. Решайте быстро. У меня нет ни минуты на уговоры.

Слова его повисли над площадью, тяжёлые и холодные, как сама крепость на вершине скалы, и Кира почувствовала, как её друзья, один за другим, сникают под этой спокойной, непреклонной угрозой куда быстрее, чем от любого крика.

— Он ведь не шутит, — тихо сказал Максим, обменявшись взглядом с Артёмом.

— Конечно не шутит, — так же тихо ответил тот, и вся его недавняя решимость сдулась, сменившись куда более трезвой, взрослой тревогой. — Посмотри на этот город. Здесь не шутят такими вещами.

Соня всё ещё держала Киру за рукав, но хватка её ослабла, а в глазах вместо прежней решимости появилось загнанное, беспомощное отчаяние человека, понимающего, что бороться дальше — значит рисковать не только собой.

— Кира, — прошептала она, — я не хочу, чтобы тебя куда-то отправляли одну...

— Я знаю, — так же тихо ответила Кира, чувствуя, как в груди одновременно поднимаются благодарность за эту преданность и совершенно иное, куда более взрослое понимание: спорить с человеком, который только что абсолютно спокойно, без единой эмоции в голосе, обрисовал им цену собственного упрямства, — не просто бесполезно, а по-настоящему опасно. — Но он прав. Мы ничего не знаем об этом мире. Если с кем-то из вас что-то случится, потому что я хотела, чтобы мы обязательно держались вместе, — я себе этого никогда не прощу.

Она обвела взглядом всех четверых — Максима, тихо кивнувшего в знак согласия ещё до того, как она договорила; Артёма, всё ещё хмурого, но уже явно смирившегося; Игоря, отвернувшегося к городу, будто ему было слишком тяжело смотреть на неё в этот момент; и, наконец, Соню, чьи пальцы наконец разжались на рукаве её куртки.

— Хорошо, — сказала Соня едва слышно. — Но обещай, что мы будем видеться. Что это не значит — навсегда порознь.

— Академия и библиотека находятся в одном городе, — впервые за весь разговор, будто снисходя, вставил Дарий, и в тоне его прозвучало нечто похожее на едва уловимое смягчение, — не на разных континентах. Никто не запрещает вам видеться в свободные часы, если, конечно, вы их заслужите усердной учёбой.

Это короткое, почти неохотное уточнение будто разрядило воздух над площадью — не до конца, но достаточно, чтобы Максим устало улыбнулся, а Игорь, обернувшись, наконец кивнул в знак того, что принимает неизбежное.

— Хорошо, — сказал Артём за всех, и в голосе его, хоть и звучала капитуляция, не было уже прежней злости — только усталое, взрослое смирение перед миром, который, очевидно, не собирался спрашивать их мнения. — Академия так Академия. Но если с кем-то из нас случится беда, а с ней рядом не будет никого, — он посмотрел на Дария в упор, — я лично приду спрашивать, почему.

Дарий выдержал этот взгляд без единой тени раздражения — скорее с чем-то похожим на уважение к этой последней, отчаянной попытке отстоять хотя бы подобие контроля над собственной судьбой.

— Договорились, — коротко сказал он и развернул коня к развилке.

— А ты пойдёшь в библиотеку, — повторил он, обращаясь снова к Кире, и в голосе его прежняя твёрдость на мгновение дрогнула, сменившись почти извиняющейся интонацией. — Магистру Орену давно не помешали бы лишние руки. Постарайся первое время не задавать лишних вопросов. Пока.

— Почему «пока»? — тут же спросила она. — Почему я — отдельно от всех? Что вы во мне такого увидели, чего не видите в них?

Он не ответил сразу. Долгую секунду смотрел на неё так, будто взвешивал, сколько правды можно сказать, не разрушив ничего важного прямо здесь, посреди площади, у старого фонтана.

— Увидел человека, которому лучше пока держаться подальше от казарм и от границы, — сказал он наконец, и это была не вся правда, и оба это понимали. — Устраивайся. Отдыхай. У тебя ещё будет время для вопросов.

Он развернул коня прежде, чем она успела спросить что-то ещё — прежде, чем успела заметить, как дрогнула его рука на поводьях, когда он в последний раз, уже отворачиваясь, позволил себе на секунду задержать на ней взгляд.

Глава 4

Академия Стражей встретила их гулом голосов, лязгом учебных клинков и запахом пота, кожи и металла — запахом места, где о войне не говорят, а живут ею каждый день. Даже воздух здесь казался другим — плотным, наэлектризованным, будто пропитанным напряжением сотен людей, каждый день готовящихся к тому, что где-то на границе завтра снова не хватит рук.

Дарий довёл всю компанию до внутреннего двора, огороженного каменными галереями, где отряды курсантов отрабатывали связки ударов под окрики наставников. Кира невольно поймала себя на том, что смотрит на этих курсантов — совсем молодых, кто-то, кажется, даже младше её самой, — с тем же самым выражением, какое, должно быть, читалось сейчас на лицах её собственных друзей: смесь ужаса и зачарованности перед миром, в котором учебный клинок в руках подростка был не спортивным инвентарём, а вопросом выживания.

Один из курсантов, пропустив удар, полетел на землю с глухим стуком, и наставник, не церемонясь, рявкнул на него так, что даже Игорь вздрогнул рядом с Кирой.

— Поднимайся, — коротко бросил Дарий, не слезая с коня, подбежавшему офицеру — молодому, но уже с тем же характерным прищуром человека, привыкшего оценивать новобранцев с первого взгляда, будто товар на рынке.

— Это они? — офицер обвёл взглядом Артёма, Максима, Игоря и Соню без особого удивления, будто чужаки из другого мира появлялись здесь не реже, чем неурожай. — Все четверо?

— Все четверо, — подтвердил Дарий. — Разместить, накормить, завтра — на общий отбор, как обычных новобранцев. Никаких поблажек и никаких особых расспросов, пока я не скажу иначе.

— А она? — офицер кивнул на Киру, задержавшуюся чуть позади остальных, и в голосе его прозвучало неприкрытое любопытство — будто он уже понял, что дело нечисто, но не собирался спрашивать вслух.

— Она — не с вами, — коротко ответил Дарий, и что-то в его тоне заставило офицера не переспрашивать дважды, лишь коротко кивнуть и отступить в сторону.

Соня наконец не выдержала и первой шагнула к ней — обнять, сказать хоть что-то ободряющее, — но объятие вышло скомканным, коротким: их уже разводили в разные стороны, офицер подгонял парней к казарменному крылу жестом, не терпящим промедления, а сама Соня то и дело оглядывалась через плечо, будто чувствовала себя виноватой в том, что уходит, оставляя Киру одну на этом чужом, гулком дворе.

— Ты как? — прошептала Соня ей на ухо в те секунды объятия, что у них ещё оставались. — Правда как?

— Не знаю, — так же тихо призналась Кира, чувствуя, как к глазам подступают слёзы, которые она изо всех сил старалась сдержать хотя бы до тех пор, пока друзья не скроются за дверьми казармы. — Но со мной всё будет в порядке. Идите. Я справлюсь.

— Мы найдём тебя, как только сможем, — крикнул Артём напоследок, прежде чем массивные, окованные железом двери казармы поглотили всю четвёрку, и звук их шагов растворился в общем гуле двора так быстро, что Кире на мгновение показалось, будто их не было здесь вовсе — будто она вообразила себе и костёр, и ссору, и примирение, и портал, а на самом деле всегда была здесь одна.

Кира осталась одна посреди двора — одна, если не считать Дария, который наконец спешился и теперь стоял рядом, старательно глядя куда-то поверх её головы, будто прямой взгляд на неё стоил ему какого-то невидимого усилия. Она обхватила себя руками, чувствуя, как вечерняя прохлада наконец добралась и до неё, — а может быть, дело было вовсе не в прохладе, а в той внезапной, оглушительной пустоте, что наступает, когда рядом впервые за долгий, страшный день не остаётся ни одного знакомого лица.

— Может, объясните мне хоть что-нибудь? — спросила она, стараясь, чтобы голос не дрожал, хотя получалось это плохо. — Почему я — отдельно? Что со мной не так?

— С тобой всё так, — ответил он после паузы, которая показалась ей бесконечной, и в этой короткой фразе прозвучало нечто, чего она пока не могла разгадать — не то сожаление, не то тщательно скрываемое благоговение. — Возможно, даже слишком так. Пойдём, магистр Орен ждать не любит.

Он повёл её вниз, через узкую улочку, мощённую тем же треснувшим камнем, что и главная площадь, туда, где вечерний город постепенно затихал, сменяя дневной гул рынков негромким потрескиванием масляных фонарей и редкими голосами припозднившихся прохожих. Кира шла рядом с Дарием молча, слишком опустошённая, чтобы искать новые вопросы, — просто смотрела по сторонам, на чужие лица,чужие вывески, чужой, совсем не праздничный уют этого настороженного, привыкшего к войне города, и чувствовала, как где-то глубоко внутри неё зреет тупая, разрастающаяся тревога: что, если она никогда не увидит ничего из того, к чему привыкла? Что, если этот город с его шрамами на стенах — теперь единственное, что у неё осталось?

Библиотека — скромное здание с высокими узкими окнами, свет в которых, казалось, не гас никогда, — показалась ей неожиданно уютной на фоне всего пережитого: тёплый, желтоватый свет, пробивавшийся сквозь мутноватое от старости стекло, выглядел почти домашним, почти обещающим покой. У самого входа Дарий остановился, будто хотел сказать что-то ещё — Кира заметила, как дрогнули его губы, будто он собирался наконец объяснить хоть что-нибудь, — но вместо этого он лишь коротко стукнул в тяжёлую дверь костяшками пальцев, явно передумав в последний момент.

— Магистр, — позвал он. — К вам пополнение.

Дверь отворилась не сразу — сначала послышалось шарканье, недовольное бормотание, звук отодвигаемого засова, отчего Кира невольно улыбнулась, впервые за весь этот долгий, страшный день почувствовав что-то похожее на нормальность: ворчливый хозяин дома, не любящий, когда его беспокоят по вечерам, — вещь до странности узнаваемая даже здесь, в мире порталов и границ. Наконец дверь открылась, и на пороге возник сухощавый старик с седой бородой, заплетённой в тонкую косу, и взглядом настолько цепким, что Кира невольно поёжилась, будто её успели раздеть до костей одним этим взглядом.

— Пополнение, значит, — протянул магистр Орен, оглядывая её с ног до головы без малейшей попытки скрыть недовольство, а затем задержавшись взглядом на её лице чуть дольше, чем того требовала простая оценка новой помощницы — задержавшись с тем же самым выражением, какое Кира уже видела на лице Дария у фонтана: узнавание, тщательно спрятанное под ворчливостью. — Ты хоть читать умеешь на нашем языке, дитя?

— Я… не знаю, — растерялась Кира, чувствуя, как усталость последних часов внезапно навалилась на неё с новой силой, стоило хоть на секунду остановиться и перевести дыхание. — Я даже не знала, что говорю на нём, пока час назад не начала.

Магистр хмыкнул — звук получился одновременно скептическим и слегка заинтересованным, будто эта растерянность в её голосе задела в нём что-то, помимо профессионального любопытства библиотекаря, — и повернулся к Дарию.

— Надолго она у меня?

— Пока не решим иначе, — ответил тот. — Присмотри за ней. Внимательнее, чем обычно.

Последние слова он произнёс тише, почти шёпотом, но Кира всё равно расслышала — и по тому, как дрогнули брови старика, по тому, как быстро, почти воровато метнулся его взгляд обратно к её лицу, будто он хотел убедиться, что не ослышался, поняла, что это не просто просьба о вежливости к новенькой, а нечто куда более весомое, произнесённое между двумя людьми, явно понимающими друг друга без лишних объяснений.

— Хорошо, — сказал магистр после паузы, глядя на Дария с прищуром, в котором читался целый ворох невысказанных вопросов, готовых сорваться с языка в любую секунду, стоило Кире отвернуться. — Заходи, дитя. Обувь не пачкай, пол я мою сам, и делаю это редко.

Тепло, пахнущее старой бумагой, пылью и чем-то смутно похожим на воск, обволокло её, стоило переступить порог, — и на мгновение, всего на одно короткое мгновение, ей вдруг стало почти спокойно, будто сам этот запах, такой знакомый по родной университетской библиотеке, протянул тонкую, невидимую нить между этим чужим миром и тем, что она потеряла сегодня вечером у костра.

Дарий развернулся, чтобы уйти, — и Кира, не удержавшись, окликнула его в последний раз, чувствуя, как голос предательски садится:

— Вы хотя бы скажете, когда я снова увижу друзей?

Он замер спиной к ней на пару секунд — секунд, показавшихся ей неестественно долгими, будто он в этот момент боролся с чем-то внутри себя, что мешало ему просто повернуться и ответить прямо.

— Скоро, — ответил он, не оборачиваясь, и в этом единственном слове ей почудилась не столько уверенность, сколько отчаянная надежда самого Дария на то, что оно окажется правдой. — Насколько это будет возможно.

И ушёл, оставив её одну на пороге библиотеки — единственную из пятерых, кого мир, в который они все вместе провалились, решил забрать себе первой, — и Кира, глядя ему вслед, вдруг почувствовала, как всё то, что она держала в себе весь этот долгий, немыслимый день — страх, ссору, примирение, портал, дорогу, расставание с друзьями, — разом подступило к горлу тугим, невыносимым комом, и она едва успела зажмуриться, прежде чем магистр Орен, наблюдавший за ней с порога с неожиданно смягчившимся выражением лица, тихо произнёс:

— Ну будет, будет тебе. Заходи внутрь, дитя. Слёзы — они лучше при закрытых дверях, чем на пороге, где любой прохожий может решить, что у меня в библиотеке кого-то обижают.

И этот неожиданно тёплый, ворчливый тон — куда более человечный, чем любые вежливые формальности, — стал первой маленькой, почти незаметной трещинкой в той стене одиночества, что выросла вокруг Киры за последние несколько часов, и она, всё ещё дрожа, шагнула внутрь, туда, где её ждал новый, совсем не такой, каким она себе представляла, дом.

Глава 5

Внутри библиотека оказалась куда больше, чем можно было представить по скромному фасаду: залы уходили вглубь скалы ярусами, соединённые винтовыми лестницами и узкими мостками, а стеллажи поднимались так высоко, что верхние полки терялись в полумраке, куда не доставал свет ни одной из многочисленных ламп. Воздух здесь был плотным, почти осязаемым — смесь запаха старой бумаги, воска и чего-то ещё, чему Кира не могла подобрать названия, будто под слоем пыли веками копилось само время, спрессованное в тысячи страниц. Где-то в глубине этого каменного лабиринта капала вода, отдаваясь гулким, тягучим эхом, и Кира, задирая голову, пыталась разглядеть, где заканчиваются полки и начинается сама скала, — но взгляд тонул в темноте задолго до того, как находил ответ.

— Спальня — там, — магистр Орен махнул рукой в сторону узкой лестницы, ведущей вниз, даже не оборачиваясь на Киру, и голос его гулко разнёсся между стеллажами, спугнув откуда-то сверху шорох, похожий на крылья ночной птицы. — Работа начинается на рассвете, заканчивается, когда я скажу, что закончена. Библиотека не терпит опозданий и не прощает грязных рук на страницах.

— А что я вообще должна делать? — спросила Кира, стараясь не отставать от его быстрого, несмотря на возраст, шага, и чувствуя, как каждый её шаг отдаётся неприлично громким эхом на фоне тишины, царившей в этих залах, — будто библиотека сама возмущалась вторжением чужого, неуверенного звука.

— То, что скажут, — отрезал он, не оборачиваясь. — Разбирать, подшивать, переносить, стирать пыль там, где я укажу. Ничего сложного для того, кто умеет слушать.

Комната, отведённая ей, оказалась крошечной каморкой под самой нижней лестницей — узкая кровать, застеленная грубым, но чистым покрывалом, деревянный таз для умывания, огарок свечи в жестяном подсвечнике и одно-единственное, почти игрушечное окошко под самым потолком, сквозь которое утром пробивалась узкая полоска света. Кира легла в ту ночь не раздеваясь, слишком измученная, чтобы думать о чём-то, кроме того, как гулко колотится в груди собственное сердце в этой каменной тишине, — и уснула, кажется, ещё до того, как успела додумать хоть одну связную мысль.

Первое утро началось задолго до рассвета — с холодной воды вместо умывания, обжёгшей руки до самых костей и разом прогнавшей остатки сна, с куском чёрствого хлеба вместо завтрака, который она жевала, сидя на краю узкой кровати и чувствуя себя куда более потерянной, чем накануне вечером, и с длинного списка полок, которые следовало разобрать до полудня, — список этот оказался написан незнакомыми, витиеватыми символами, которые она, к собственному изумлению, прочитала без малейшего труда, будто знала этот язык всю жизнь, просто забыла об этом до сегодняшнего утра.

Помощница библиотекаря, немолодая женщина по имени Веста — сухая, с туго стянутыми в узел седеющими волосами и руками, покрытыми въевшимися чернильными пятнами, — показала ей основы работы сухо, без единого лишнего слова, будто выполняла неприятную повинность, а не обучала новенькую. Она двигалась между стеллажами с той уверенной, почти механической быстротой человека, проведшего в этих стенах не один десяток лет, и каждое её движение — снять свиток, развернуть, оценить состояние переплёта одним быстрым взглядом, поставить обратно — казалось Кире маленьким священнодействием, смысла которого она пока не понимала.

— Не задерживайся у стеллажей с синей меткой, — предупредила Веста, кивнув на дальний угол зала, отгороженный низкой цепью, за которой темнота казалась гуще, чем где-либо ещё в этом и без того сумрачном помещении. — Это не для тебя.

— Почему? — не удержалась Кира, чувствуя, как любопытство на мгновение пересиливает усталость.

— Потому что магистр так сказал, — отрезала Веста тоном, не терпящим продолжения разговора, и вернулась к своим делам с той же сухой методичностью, оставив Киру наедине с этим глухим, необъяснимым запретом и собственным, разрастающимся раздражением от того, как много всего в этом мире решалось «потому что кто-то так сказал», без единого объяснения для неё самой.

День тянулся медленно — куда медленнее, чем любой из университетских дней, к которым она привыкла. Кира разбирала свитки, стирала пыль с обложек, ощущая под пальцами шершавую, потрескавшуюся от времени кожу переплётов, вслушивалась в редкие разговоры сотрудников библиотеки — тех немногих, кто здесь работал, — но те, стоило ей приблизиться хотя бы на несколько шагов, либо замолкали вовсе, либо переходили на приглушённый шёпот, от которого у неё каждый раз неприятно сжималось внутри что-то тревожное и одинокое. Она ловила на себе быстрые, оценивающие взгляды — не враждебные, но настороженные, будто на неё смотрели как на нечто хрупкое и одновременно опасное, способное взорваться в любой момент, стоит неправильно повернуться.

К обеду она уже отчётливо чувствовала то самое ощущение, которое преследовало её с момента приезда в Астерию: она здесь не гостья и не пленница — она нечто среднее, что-то, чему пока не придумали название и потому предпочли просто спрятать подальше от чужих глаз, будто неудобный вопрос, который проще не задавать вслух.

Обедала она в одиночестве, на краешке длинного стола в маленькой каморке при кухне, — простой суп, ещё один кусок хлеба, кружка тёплого, слегка горчащего травяного отвара, — и, глядя в пустую тарелку, вдруг с такой силой затосковала по гулу университетской столовой, по глупым шуткам Игоря, по тому, как Соня всегда крала половину её десерта под предлогом «просто попробовать», что к глазам подступили слёзы, которые она заставила себя сморгнуть прежде, чем они успели скатиться по щекам.

— Простите, — обратилась она после обеда к молодому помощнику библиотекаря, разбиравшему неподалёку стопку старых, потрёпанных карт, — а почему все так... сторонятся меня?

Парень — кажется, его звали Финн, невысокий, с копной непослушных рыжеватых волос и чернильным пятном на щеке, оставленным, судя по всему, неосторожным движением пера, — оглянулся быстро, будто проверяя, не услышит ли кто, и понизил голос почти до шёпота, наклонившись чуть ближе:

— Никто ничего не говорил в открытую. Просто магистр велел держаться от тебя на расстоянии, пока сам не разберётся, кто ты такая. А магистра тут слушаются даже те, кто ему не подчиняется напрямую, — он снова взгляд метнул через плечо, — и, честно говоря, мне кажется, даже комендант Дарий его слушается в этом вопросе, а такое я видел нечасто.

— А сам ты как думаешь, кто я? — спросила Кира, чувствуя, как в груди что-то сжимается в тревожном, почти отчаянном ожидании хоть какого-то ответа, пусть даже неполного.

Финн посмотрел на неё долгим, оценивающим взглядом — не враждебным, скорее осторожным, как смотрят на что-то, способное оказаться и сокровищем, и опасностью одновременно, и в этом взгляде Кира вдруг увидела не насторожённость чужака, а что-то куда более человеческое — сочувствие, смешанное с собственным, неудовлетворённым любопытством.

— Не знаю, — признался он наконец, понизив голос ещё сильнее. — Но комендант лично привёз тебя сюда и лично попросил магистра присмотреть. За обычных новеньких так не переживают, поверь мне — я видел, как сюда попадали разные люди, но никогда — чтобы сам комендант города оставлял такие распоряжения шёпотом, будто боится, что его подслушают стены.

— А ты не боишься говорить мне всё это?

Он на мгновение замялся, явно взвешивая, не сболтнул ли лишнего, а затем неожиданно слабо улыбнулся — первая настоящая, тёплая улыбка, которую Кира увидела здесь за весь этот долгий, изматывающий день.

— Наверное, немного боюсь, — признался он. — Но ты выглядишь такой потерянной, что мне стало совестно молчать вместе со всеми. Здесь и без того редко кто с кем-то по-настоящему разговаривает — магистр предпочитает тишину, а Веста разговаривает разве что со своими свитками.

Больше он ничего не сказал, вернувшись к своим картам с явным сожалением, будто и сам был бы не прочь продолжить разговор, если бы не боязнь навлечь на себя недовольство магистра, — а Кира так и осталась стоять посреди зала с ощущением, что весь этот огромный, древний город знает о ней что-то, чего не знает она сама, и что это «что-то» пугает их куда больше, чем сама она могла бы предположить, глядя на собственное, совершенно обычное отражение в мутном стекле ближайшего окна.

Вечером, наконец оставшись одна в отведённой ей крошечной комнате под лестницей — с узкой кроватью, тазом для умывания и единственной свечой, чей неровный, дрожащий огонёк отбрасывал на низкий каменный потолок причудливые, ползущие тени, — она долго лежала без сна, глядя в этот потолок и вспоминая, деталь за деталью, лицо Дария в момент, когда он впервые увидел её на разъезде: как дрогнули его губы, как быстро он отвёл взгляд, будто обжёгшись, как назвал её присутствие рядом с собой чем-то, требующим особого, тщательно скрываемого внимания.

Она была почти уверена: то, что промелькнуло тогда в его глазах, не было простым удивлением при виде чужаков из другого мира.

Это было узнавание — глубокое, застарелое, похожее на боль от старой раны, которую заново потревожили одним лишь взглядом, — и, засыпая под этот неровный свет свечи, Кира впервые с момента прибытия в этот мир задала себе вопрос, от которого по коже пробежал холодок, куда более ощутимый, чем любая вечерняя прохлада: а что, если дело не в том, что она напоминает кому-то кого-то из прошлого? Что, если дело в том, что прошлое каким-то немыслимым образом всё ещё живёт в ней самой?

Глава 6

Прошла неделя, прежде чем Кира решилась нарушить главное правило библиотеки.

Неделя эта тянулась медленно и однообразно, размеченная одними и теми же вехами: холодная вода на рассвете, чёрствый хлеб, длинные списки полок, требующих разбора, короткие, настороженные взгляды тех немногих, с кем ей приходилось сталкиваться в узких проходах между стеллажами, и вечера в одиночестве, под неровным светом единственной свечи, — а где-то на самом краю этого унылого распорядка, не отпуская её ни на день, маячила синяя метка на низкой цепи в дальнем углу зала. Сначала это был просто запрет, один из многих непонятных правил чужого мира. Но чем дольше она наблюдала, с какой почти суеверной осторожностью Веста огибала тот угол по широкой дуге, никогда не поднимая туда взгляда дольше, чем на долю секунды, и с каким деланым равнодушием Финн менял тему всякий раз, стоило ей хотя бы упомянуть эти стеллажи, тем сильнее в ней разрасталось не праздное, а почти зудящее, требовательное любопытство — то самое, что в детстве заставляло её открывать шкафы, подписанные родителями «не трогать», просто чтобы понять, что там внутри настолько важного.