Киллер для Белой ведьмы

От знакомого солоноватого привкуса крови, заполнившей рот, снова затошнило.

— Вам плохо? — спросила, наклонившись к нему толстая неряшливая баба в коротких штанишках и топике, из которого вывалился дряблый живот/

— Ничего, — стараясь не смотреть на нее, сказал он.

Ему было плохо. Ему было очень плохо и страшно.

Не делай этого никогда!

— Не делай этого, больше никогда не делай, — кричала, захлебываясь мать, — За что, за что мне такая беда? Пообещай, поклянись, что ты это прекратишь!

Темные глаза ее горели из-под надвинутого на глаза платка истовым мрачным огнем, рот исказила горькая гримаса, руки судорожно рвали вороник застиранной кофты. Из углу угрюмо и равнодушно смотрели лики святых. Одна икона упала сегодня, и стекло на ней треснуло.

Она знала, за что бог наказал ее. За безверие и гордыню. За то, что отказалась в свое время крестить детей, что не признавала святых праздников, что жила, куда юбка понесет, не думая о душе. Она всегда считала себя вправе решать за всех, чувствовала в себе силы необъятные, любила без оглядки, ненавидела до конца, никогда никого не прощала. Жила, как мужик, без страха в душе, забывая о совести. Какая совесть? Какой к черту стыд, когда одна учишь дочь на зарплату, которой и на хлеб не хватит. Да не просто учит в чужом городе. И квартиру надо снять, и одеть, чтобы не хуже других была, и чтобы с голоду не сдохла. Тут не до совести и не до стыда! Тут все средства хороши. Теперь, когда грянула беда, которой не ждала, она металась по комнате, судорожно заламывая руки, лицо искорежено горем, глаза выцвели от слез.

— Ну, скажи, скажи, зачем это тебе? Что ты со всеми нами делаешь? Родная моя, деточка, ведь убьют тебя здесь, убьют!

Дочь, своенравная и упрямая, упрямо сжала губы, жестким и твердым стал обычно мягкий и ласковый взгляд. Затвердело лицо. В голосе звенела сталь. Она не прекратила методично и аккуратно вытирать пыль с мебели, неторопливо взбивала белоснежные подушки, не поворачивая голову в сторону кричащей матери, поливала цветы на подоконнике.

— У Ларионихи была астма, теперь ее нет. У бабки Ольги всю жизнь диабет и грыжа, а она бегает как девочка и тебя нахваливает. Ты думаешь, это для тебя хорошо? Колька упал с дерева, голову разбил, думали, помрет, а на следующий день нет даже шрамов. У Васьки Богомола бельма на глазах рассосались, его в армию забирают. Еще рассказать? Что смотришь? Что уставилась, дура малохольная? — мать тихо и страшно завыла, спрятав лицо в покрытые мозолями когда-то красивые руки.

— Я не делаю ничего дурного! Я лечу и спасаю людей.

Людей! Нашла о ком говорить, кого жалеть! Да за всю проклятую жизнь, просто так, без выгоды ее и не пожалел никто, гнали и издевались для удовольствия и от скуки. А она жалеть их вздумала!

— Так не лечат, — мать без сил опустилась на стул и устало смотрела в ее сторону, гневный крик перешел в горький шепот, — Где таблетки, порошки, настои, скальпель? Где, скажи на милость? Ну, хоть какие-то медицинские инструменты, травы, наконец! Ты даже заговоров не знаешь! А вчера? Ты что наделала? Мужик в машине на дороге был мертвый, мертвее некуда. То, что ты делаешь, грех! Нельзя возвращать жизнь в умершее тело! Ты не господь бог! Кого, чью душу ты вызвала в мертвое тело? Ты знаешь?

— Знаю. Я ее вижу. Если человека можно спасти, его нужно спасать. Я лишь бужу в нем силы, позволяющие вернуть ему то, что ушло и хочет вернуться. Его жизненный путь не закончен. Это всего лишь случай. Душа будет мучиться и блуждать во мраке в напрасной тоске и муке, тревожа покой живых. Кто называет это приведением, кто полтергейстом. Я просто помогла. И кончим на этом!

— Ну уж нет! Договорим, раз начали, пока ты не погубила нас всех! — мать вдруг подскочила к ней, грубо рванула за плечо. Ее лицо было изуродовано страхом и горем, — Ты сказала Гармашихе, у которой сын пропал год назад, что он живой и скоро приедет. Ты думала, о чем говоришь? Как ты людям объяснишь, откуда это ты знаешь? Он ведь приехал! Сейчас Гармашиха от радости не знает куда деваться, но что она скажет, когда поймет, что произошло? От тебя люди шарахаться будут, как от чумной или заразной.

— Каждая вещь или предмет за свою историю набирают огромное количество отпечатков событий и людей, несут информацию. Я просто беру эту вещь и считываю ее.

— А люди скажут, что ты ведьма! Тебя обвинят во всех бедах, что происходят вокруг. Корова сдохла — ты виновата, мужик запил- ты виновата, неурожай, смерть- снова ты! Будешь отвечать за все. Об этом ты подумала, дурья твоя башка! Какого добра ты ждешь, какой благодарности? Тебя просто убьют! Ты книжки свои почитай. Много там таких, как ты, счастливыми стали? Добра от людей много видели? Да с ними рядом стоять боялись!

— Мне не надо ничего. Я просто хотела помочь, — тихо уронила слова, на глаза навернулись слезы.

— Благими намерениями вымощена дорога в ад! И ад этот ты для нас приберегла! Не думаешь обо мне, так о себе подумай! На каком свете ты живешь? Телевизор не смотришь? Что будет с тобой? Пропадешь ни за грош! Или как на собаке опыты проводить будут! Этого ты хочешь? Кто заступится за тебя? На кусочки дуру порежут. И жизни человеческой, нормальной, тебе вовек не видать. Кто ж женится на такой, какого ребеночка ты родишь? А без этого, какое счастье у бабы? Пообещай мне, что ты никогда этого делать не будешь. И себя, и меня пожалей!

— Хорошо, — тихо сказала, устало опустив руки, — обещаю. О людях не тревожься, они все завтра забудут.

— Люди ладно! Черт с ними с людьми! Сделай так, чтобы и ты сама забыла, что творишь! Это ты мне можешь пообещать? — болью сверкнули темные глаза. -И никаких медицинских институтов, иди на юридический или экономический, или в ветеринары, им платят хорошо. Будешь собак с кошками лечить.

— Я попробую, — тихо ответила дочь.

Она повернулась и ушла, оставив мать с бессильно опущенными руками и слепым отчаянием в душе. Как ей объяснить, что тот свет, что вливается, входит в нее со светом луны, должен уходить в другое тело, это он вернул человека в разбитой машине из мира мертвых. Силы, бурлящие в ней, требовали выхода.

Мать тогда не знала, насколько она была права. Теперь за эти ее таланты придется платить. Трое уже заплатили своей жизнью, своей кровью. И вина есть на ней. Расскажи кому-нибудь, что не хотела зла. Благими намерениями, — как кричала мать, — вымощена дорога в ад. И эта дорога перед ней, дорога, на которой кровь погибших страшной смертью вальцовских ведьм. Да, мать была права. Она всегда была права. Хоть и половины правды не знала. Теперь пришло время платить по счетам. Сосущий душу страх измучил ее и вымотал. Самое жуткое, что она не знала, кого надо бояться. Что-то темное, вязкое кружило вокруг нее, неторопливо ощупывало пустоту, дрожало и вибрировало. И рано или поздно это что-то найдет и ее. Уже трое погибли. И она ничего не могла изменить и исправить. Они погибли вместо нее. Надо было собраться с силами, чтобы бороться с гибельной чернотой, жарко пульсирующей в звенящей мертвой тишине. Ничего не дается просто так. За все в этой жизни приходится платить. Теперь, видимо, ее очередь.

Женщина, устало сидящая на лавочке в парке, встала и, не обращая внимания на немногочисленных гуляк, провожающих ее долгими взглядами, пошла к серому, хорошо известному в городе зданию милиции. Внутрь она не зашла. Постояла, посмотрела на снующих у дверей людей и прошла мимо. Здесь ей вряд ли помогут. Ей просто никто не поверит, потому что правда была нелепой, абсурдной и безумной.

Миллион за Аннушку

Главный следователь убойного отдела Вальцовского РОВД Анна Сергеевна Дрободенкова шикарно подъехала к серому, унылому и очень хорошо известному в городе зданию родного учреждения на собственном дорогущем черном джипе с тонированными стеклами. Молодая женщина с трудом перевела дух, глубоко, по системе йогов, вдохнула воздух и трижды произнесла совершенно дебильную фразу о том, что она спокойна, спокойна и совершенно спокойна. Ничего подобного, никакая она не спокойная, какое уж тут благостное спокойствие, если ей очень хочется кого — нибудь сильно, до крови укусить. Анна Сергеевна бережно выгрузила свое явно перегруженное лишним весом тело, упакованное в красивый и дорогой спортивный костюм, на заплеванный тротуарчик и брезгливо потянула носом родной аромат угольной пыли, смешанной с вонью бензина, сквозь который еле слышно пробивался запах окружавшей Вальцовку тайги. Ничего не изменилось за время ее недолгого отсутствия. Унылые газончики, покрытые пылью, ободранная мусорница у двери, заново покрашенный стенд «Их разыскивает милиция»

Что–то знакомое вдруг встревожило ее, отозвалось острым неприятным чувством. Она тупо уставилась на доску объявлений, густо заклеенную жуткими рожами находящихся в розыске преступников всех мастей. Странно знакомое лицо мелькнуло среди профилей и анфасов мрачных тюремных фотографий. Анна Сергеевна подошла поближе и остолбенела. Поверх всех объявлений о розыске на белом листе бумаги она, не веря своим глазам, узнала в толстой безобразной бабе с хищным и хитрым выражением лица, зло оскалившей зубы на редких прохожих, свою физиономию. «Разыскивается особо опасная преступница по кличке Аннет», — гласило объявление. Здесь же было обещание, что, если преступница будет доставлена в родную милицию и сдана ей в теплые и надежные руки, то она, то есть милиция, выдаст герою один миллион долларов в чистой серебряной монете. При этом гарантируется полная анонимность, и лучшие вальцовские менты берутся за его охрану.

— Ладно, сволочи, — сдерживая ярость, пообещала Анна Сергеевна, — вам конец!

Она неторопливо достала из сумочки пудреницу и синий тюбик с золотым тюльпанчиком, полюбовалась на свое круглое розовое лицо и густо намазала губы дорогой французской помадой, которую любила за тонкий запах и ощущение влажной и нежной прохлады на губах. Никто в Вальцовке не оценил ее патриотического порыва, когда она отказалась от очень выгодных предложений и сменила работу в частной фирме на службу в государственной уголовке. Если честно, то патриотизм здесь и рядом не лежал. Надоело ей на брюхе ползать перед теми, кого с нетерпением ждали учреждения определенного назначения. Вот воспользовалась случаем и осталась на родине, в чистеньком, заросшем сиренью и рябиной городке, глубоко удивив всех, кто ее хорошо знал. Вальцовск был молодым, почти юным городом, возникшем чуть ли не в последние года развитого торжествующего социализма вокруг нового металлургического комбината, мощного промышленного гиганта, основательно встряхнувшего сон леса, вплотную подступающего к городу. Город- подросток. До этого Вальцовка, очень большая деревня, была крупным районным центром огромного таежного района, прокрытого древней и местами непроходимой тайгой. Старую Вальцовку, или старый город, как ее важно величали старожилы, от нового Вальцовска отделяла тихая и полноводная речка Вальга, важно катившая мутные воды из таежного массива в далекую Лену. Мощный каменный мост соединял два города в один Два людских муравейника или крысятника, как кому нравится, жили независимой друг от друга жизнью. Старая Вальцовка- это в основном частный секто. В центре кучковались несколько сиротливых пятиэтажек и густо толпились здания старой и новой администрации, где обитались орды жиреющего чиновничьего аппарата. Старый город считался экологически чистым районом и неожиданно престижным, дома там стоили больших денег. Здесь же находились старые и новые особняки бывших и нынешних представителей власти. Чтобы быть ближе к солнцу, новые русские, что вдруг начали плодиться и размножаться с невиданной силой, дружно начали строить домики в два, три этажа на окраине города у самого соснового бора, вплотную подступавшего чуть ли не к городской остановке. Старые бараки сносились, строились новые коттеджи, жители которых легко кучковались и группировались. Здесь все друг друга хорошо знали не лично, так понаслышке. Здесь, в Вальцовке, были свои законы. Спроси любого, и вам объяснят, где живет глава местной администрации, до дома проводят, и не только покажут дом, но и расскажут по дороге, как он утром выгоняет коров в стадо, где учатся его дочки, узнаете, что он не любит горячий чай, что его жена, умная и властная дама, держит всех в руках, и у нее есть пасека, потому и поражает всех соседей, тем, что разгуливает по саду с дымарем в руках и сеткой на лице. А соседи, потирая ужаленные места, сладко улыбаются ей через забор и радуются вслух, что укусы пчел и их яд бесплатно лечат от всех болезней. Там же можно узнать и о том, что сам глава- мужик хороший, простой и добрый, но в районе его боятся до смерти. Куда там Сталину. При этом будут вам заглядывать в глаза и жадно запоминать все особые приметы. Кто знает, вдруг вы от Бена Ладена или кого покруче. Народ здесь был бдительный. Бдительность обострялась жесточайшей скукой. Горожане сразу окрестил район новостроек с прямыми широкими улицами, красивыми фонарями, фигурными заборами и хоромами Сантой-Барбарой. За рекой начинался собственно город, живущий обычной городской жизнью, когда не знают соседей по лестничной площадке. В рекордные сроки он вырос, легко пережил тяжелые времена, встрепенулся и зажил бурной жизнью. Вовсю работал завод, обогатительная фабрика, деревообрабатывающий комбинат и еще много разных предприятий. Как получилось, что Анна Сергеевна оказалась здесь, объяснять было и трудно, и долго, и некому. Так сложились обстоятельства. Ей надо было где-то оглядеться, подумать, перевести дыхание, и тихий городок казался вполне подходящим.

Она зло пнула тяжелую дверь и вальяжно вошла в здание. Не взглянув на расплывшегося в фальшивой улыбочке дежурного, майор Дрободенкова неторопливо прошла мимо густо толпившегося у дверей паспортного стола народа, поднялась на второй этаж и оказалась в почти пустом коридоре. Редкие посетители, скромно сложив руки на коленях, тихо сидели на колченогих стульях у оббитых дешевым дерматином дверей, на которых сиротливо красовались замызганные таблички, рассказывающие непосвященным, кто притаился и, с нетерпением потирая руки, ждет их за таинственными дверями. Остро и вкусно пахло краской. Прохладный полумрак не нарушало даже жужжание мух, не выживающих в особо ядовитом воздухе Вальцовской милиции. Стены были окрашены бежевой краской, на полу красовался новенький линолеум, на потолке серебрились блестящие плафоны, тоже недавнего происхождения. Видно, Баширов нашел, наконец — то, деньги на ремонт. В кабинете себе, наверняка, евроремонт сделал, и новую кофеварку купил. А вот компьютеры по–прежнему роскошь недозволенная. Сам — то начальник не знает, с какого бока к нему подходить, но в кабинет к себе поставил, для важности и солидности. Перед оббитой коричневым дерматином дверью она на секунду задержалась и, еле сдерживая переполнявшее ее бешенство, толкнула дверь.

В кабинете, как всегда было полно мужиков, синий сигаретный дым создавал все условия для модного туберкулеза, от густого жеребячьего хохота дрожал чисто побеленный потолок. На ее столе сидела толстая задница начальника следственной группы Громова. Веселье было в разгаре. Громов, задыхаясь от приступа смеха, схватившись за толстый вываливающийся из милицейских штанов живот, по- бабьи взвизгивая, вытирал пот с красной лоснящейся рожи. Лица у всех присутствующих выражали крайнюю радость и удовольствие. Анекдоты, наверняка, шпарят или баб обсуждают. В центре внимания был, конечно, майор Селкин, имеющий в городе репутацию исключительно порядочного и очень доброго человека. Доброта и порядочность Селкина заключалась в невероятной способности майора, глядя на подследственного добрыми, всепонимающими и сочувственными глазами, убедить его подписать любую бумагу, при этом, совершенно не применяя никаких посторонних методов воздействия, и даже не повышая голоса. Он мастерски умел дать понять сидящим напротив него людям, как он им сочувствует, как ночи не спит, думая об их тяжелом положении. Тепло и ласково смотрели его карие грустные глаза, вся фигура выражала готовность помочь. При этом его, как никого другого в Вальцовском РОВД, отличало крайнее равнодушие и черный цинизм. Сейчас он со счастливым лицом сидел на стуле, и лицо его выражало высшую степень самоуверенности и наглой радости. Анна Сергеевна, застыв как изваяние, с вежливым удивлением смотрела на кобылячье сборище.

С лица Громова, первым заметившего стоящую в дверях с каменным лицом хозяйку кабинета, медленно сползала счастливая ухмылка, сменяясь на застывшую уродливую гримасу. Бесцветные глазенки медленно вылазили из орбит, несколько волосинок на лысой башке стали дыбом. Присутствующие проследили за его омертвевшим взглядом, хохот мгновенно смолк, в маленькой задымленной комнате установилась мертвая тишина, изредка прерываемая прерывистыми, похожими на стон, вздохами. Анна Сергеевна, зло скривив губы, наслаждалась произведенным эффектом. Она в полном молчании, растолкав одеревеневших мужиков, прошла к столу, молча выдернула синюю папку из-под задницы Громова, спихнув его на пол, и, обернувшись к замершей от избытка чувств аудитории, интеллигентно попросила: «Выйдите отсюда!»

Мужиков как ветром сдуло.

— Вот стерва! — сказал кто-то, оказавшись в коридоре среди бежавших без памяти от кабинета мужиков, — И откуда взялась? Она же в отпуске!

— Шеф вызвал, — на ходу буркнул молодой коллега Анны Сергеевны Сергей Николаевич Кузнецов, которого все звали просто Сережа, с ужасом вспоминая наклеенное утром объявление на доску возле дверей милиции. Кто же знал, что она так быстро обернется! А как они веселились, приклеивая белый листок поверх рож разыскиваемых. Все отделение потешалось. Только кто будет теперь в ответе за удачную шутку? Угрюмо молчал и стажер Николаев. Ох, и скребли у него кошки на душе. Это ведь он, черт его дернул за язык, сказал шефу, метавшему громы и молнии, где скрывается от выполнения служебного долга ушедшая в отпуск майор Дрободенкова. Это ему она оставила адрес и ключ от квартиры со строгим наказом поливать облезлый кактус и кормить огромного сиамского кота с жуткими человеческими глазами. Адрес нужен был для того, чтобы в случае болезни животины, срочно дать об этом знать любящей хозяйке.

Сергей Николаевич выскочил на улицу и, холодея, увидел пустое пятно на месте своего объявления.

— Мне конец! — с тоской подумал молодой сыщик, — Она меня на обед слопает и не заметит, как зажевала.

Было что-то в красивой и молодой бабе, пусть и несколько полноватой, что внушало людям, оказавшимся в неподходящий момент рядом с нею, просто панический ужас. Да и сама она, холодная и спокойная, с неженской логикой и невероятными аналитическими способностями, умела сделать из любого стоящего перед нею человека не просто пустое место, а уничтожить его полностью. Смотрела, как змея, парализующим взглядом, темный холод струился из ее больших голубых глаз, от этого дрожали колени, и слабел желудок, а вместо слов вырывался жалкий хрип. При этом она еще и стреляла лучше всех в отделе и машину водила мастерски, как заправский гонщик. Прислали ее им в помощь после какого-то запутанного дела из области, но она неожиданно для всех попросилась остаться. И шеф, с перепугу, наверное, не в добрый час согласился. Район у них считался большим и тяжелым. Кругом на тысячи верст одна глухая тайга, да еще какая глухая! Немало мест, куда и не добирался никто, черт знает, что там делалось. Все беглые, как медом им тут намазали, бежали к ним, то и дело выезжали ловить голубчиков. Он, Сережа, не ловил бы их совсем. Все равно сами подохнут. Тайга чужих не любит. Побегают, побегают, или пулю скушают от приветливого местного народца или сами поедят друг друга, и рады милиции как отцам родным. Редко кто удачно бежал сюда. И народ тут тоже непуганый, с законом не очень то ладит, и милицию не сильно жалует. Людей вечно не хватает, а тут высшее юридическое образование, на двух языках стрекочет, с компьютером на ты.

Сережа потусовался в толпе отходящих от пережитого ужаса мужиков, на все лады склонявшей злобную бабу, державшую в непонятном страхе всю вальцовскую милицию, и, решив, что повинную голову меч не сечет, пошел к начальнице сдаваться.

Анну Сергеевну он застал в кабинете стоящей спиной к открытому окну и тупо глядящей на искалеченный деревянный обрубок, заменивший модный и красивый вертящийся стул, стоящий раньше у ее стола.

— Где мой стул? — ровным и спокойным голосом бросила в сторону двери, — Куда делся мой стул?

Рядом с Сережей плечом к плечу встали все сотрудники убойного отдела, решившие, что на миру и смерть красна.

— Где стул? — удивленно поднялись на них тонкие изящные брови.

И в этот драматический момент черный, металлический, с прекрасным современным дизайном стул возник в дверях, заслоняя маленького юркого Юрия Ивановича Немечникова из отдела борьбы с организованной преступностью, за ним приветливо выглядывали светлые лица остальных борцов.

— Мужики, — радостным басом сказал он, — стул я забираю. Сегодня очередь нашего отдела!

Встреченный угрюмым молчанием он, не замечая хозяйки стула, скрытой могучей фигурой капитана Васильева и хищно насторожившейся при виде неожиданного посетителя, запричитал:

— Да мы, мужики, таксу знаем, и предоплата с нами! Вот, принесли! — и он с гордостью вытащил из клеенчатой сумки, бережно переданной через плечи, большую бутыль с мутноватой жидкостью,

— Первач! Как слеза! Никакой химии!

Никто из присутствующих его радости не разделял.

— А что? — не понимая ситуации, продолжал он, — Вы что, мужики, наша же очередь! Может мало? Так мы и добавить можем!

— Иди-ка, Юрий Иванович сюда! — неожиданно потеплевший голос подействовал на маленького Юрия Ивановича, как ушат холодной воды. В сообразительности и быстроте реакции сотрудникам его отдела отказать никак было нельзя, за спиной начальника мгновенно образовалась пугающая пустота.

— Зачем вам мой стул? — мягко спросила майор Дрободенкова, отодвинув превратившегося в каменную статую Васильева.

— Так наша же очередь! — невпопад продолжал одуревший Немечников, — Нашего отдела, мы и предоплату принесли!

И грустным шепотом добавил:

— Как слеза! Никакой химии!

Анна Сергеевна отобрала стул, удобно, с удовольствием уселась на нем и, неторопливо разглядывая замершую компанию, с интересом спросила:

— Сколько берут и за что?

— Анна Сергеевна! — храбро начал опомнившийся Васильев. В отделе только он да Сережа, не считая уж вовсе зеленого стажера Николаева, были неженатыми мужиками. Их, по молодости и неопытности, не учитывали, а на Васильева все сотрудники возлагали большие надежды. Всем как дважды два было ясно, что сволочной характер Дрободенковой мог исправить только хороший мужик в ночную смену ударным трудом. Только чертова баба пока не реагировала на красивого, высокого и спортивного красавца и коллегу. Личная жизнь ее, вернее полное отсутствие таковой, вызывала большой интерес и многочисленные толки у сотрудников, особенно за стопочкой и в приятной компании. Теперь Васильев, дружно подталкиваемый народом, повел с начальницей переговоры. Он решил, что лучше всего и убедительней будет чистосердечное признание.

— Видите ли, Анна Сергеевна! В РОВД все считают, что ваш стул приносит удачу, повышает раскрываемость и содействует повышению в должности и получению званий и премий. Вот мы и сдали его в аренду другим отделам. Литр за сутки пользования. — Васильев честно и прямо глядел в холодные рыбьи глаза начальницы и думал, что ни за какие сокровища мира он даже близко не подойдет к этой стерве, от которой у него мороз по коже, да и чувствовал он себя в ее присутствии не просто импотентом, а вообще бесполым идиотом.

Юрий Иванович, придя в себя, быстро ретировался, прихватив с собой вожделенную бутыль и оставив убойный отдел один на один с самой кошмарной бабой из всех баб мира.

— Со стулом ясно, — вежливо кивнула Анна Сергеевна, — А с этим?

Она вытянула из кармана куртки скомканное объявление, — С этим мне тоже ясно! Только где ж это вы, уважаемые коллеги, возьмете обещанный миллион, да еще в серебряных долларах?

— Так это ж шутка! — робко пискнул огромный, под два метра с могучими борцовскими плечами, похожий на Шварцнегера, капитан Серденьков. Он сладко улыбнулся начальнице, ругая себя в душе за такой несерьезный немужицкий страх и жалкую дрожь в коленках. Только одеревеневший язык не хотел ворочаться во рту и онемел, как от укола у зубного врача.

— Это пахнет служебным расследованием, иском в суд за моральный ущерб, умышленным введением в заблуждение органов правопорядка и тремя годами в лучшем случае условно, — сочувственно сказала Анна Сергеевна.

Она отодвинула верхний ящик стола и, не веря своим глазам, уставилась в его сиротливо желтеющее пустое дно.

— Это все! — обреченно подумал Сережа, — Вот теперь все!

— Кто взял мой шоколад? — приветливо и обрадовано улыбнулась начальница, — Кто шарился в моем столе, открыл мой ящик и съел мой шоколад?