Между виной и любовью

А когда проснулась, уже лежала на кровати. Взглянула на время: два часа ночи. Посмотрела на другую сторону кровати: Леша лежал на животе, без майки, в одних джинсах, дыхание ровное, глубокое. В комнате пахло дождём и чуть-чуть его запахом, привычным, родным, от которого внутри всё сжималось.

Сердце вдруг заколотилось где-то у самого горла, гулко, отчаянно. Если не поговорю сейчас, то потом не смогу. Слова снова застрянут, стыд и страх сплетутся в тугой узел, и я опять буду прятать глаза и подбирать безопасные фразы.

Я тут же поднялась и начала будить его, тряхнула за плечо:

— Леш, вставай!

Он только невнятно промычал, подтянул подушку поближе, зарылся в неё носом.

— Леша!! — уже громче.

— Мм, родная, дай поспать… — пробормотал он, не открывая глаз.

— Нам надо поговорить! — воскликнула я.

Он чуть пошевелился, приоткрыл один глаз, посмотрел на меня мутно, ещё не до конца здесь, между сном и явью.

— В два часа ночи? — хрипло протянул он, поморщился, будто сам себе не верил, что произносит это. — Маш, ну в натуре, дай хоть пару часов нормально поспать. Я с пацанами посидел, наговорился до хрипоты, голова гудит. Давай завтра, а?

И, не дожидаясь ответа, повернулся на другой бок, натянул одеяло чуть выше, уткнулся носом в подушку, будто этим движением мог отгородиться не только от света, но и от всех моих невысказанных слов.

Я застыла на краю кровати, пальцы впились в простыню, будто она могла удержать меня от того, чтобы не трясти его снова, не кричать, не заставить услышать. Ладно. Пусть поспит.

Осторожно легла обратно, стараясь не потревожить матрас, не скрипнуть пружиной, не нарушить эту хрупкую тишину. Подтянула к себе край одеяла, уткнулась носом в ткань: она пахла стиральным порошком и чуть-чуть им, Лешей, этим его особенным запахом, который ни с чем не спутаешь.

Закрыла глаза. Но темнота за веками была не спокойной, а беспокойной и в ней кружились слова, которые так и остались невысказанными, как листья, гонимые ветром: «Я не смогла жить как раньше», «Рядом был другой», «Я запуталась». Они кружились, стучали в виски, просились наружу.

«Завтра, — сказала я себе, крепко зажмурившись, будто это могло удержать слова внутри. — Завтра я всё скажу».

А пока просто лежала, слушала его ровное дыхание, чувствовала, как тепло от его спины потихоньку пробирается через одеяло и смешивается с моим холодом.

4 часть. Маша.

Утро. Я проснулась первой, лежала, открыв глаза, и сама не знала, сколько времени так пролежала, просто смотрела на спящего Лешу. Сейчас он был совсем не тем уличным хулиганом, который умеет одним взглядом заставить всех замолчать, он был милым. Без брони, без этой своей наглой ухмылки, без привычки всё держать под контролем. Просто Леша. Мой Леша.

Не знаю, сколько я на него смотрела, но вдруг поняла: он уже не спит. Лежит, чуть прищурившись, и смотрит на меня в ответ.

— Доброе утро, — промямлила я, голос вышел какой-то непривычно тихий.

— Доброе, — хрипло ответил он, потянулся, и взгляд его скользнул вниз, прошелся по мне. Он чуть подвинулся, кончик его носа коснулся моего.

Я выдохнула. Он вздохнул. И тут меня накрыло: всё это — его близость, его запах, всё вдруг стало таким невыносимо правильным и в то же время таким неправильным, потому что где-то рядом всё ещё жил другой разговор, другая правда, которую я должна была сказать.

Я резко отодвинулась, не смогла выдержать эту нежность, она будто обжигала, потому что была не по праву.

Он тут же снова подвинулся, будто не хотел отпускать. И так несколько раз: я отодвигалась, он подтягивался, мы будто играли в какую-то нелепую, тихую игру, пока я в итоге не свалилась с кровати, неловко взмахнув руками и глухо ударившись локтем об пол.

— Машка, живая?! — Лёша тут же скатился с кровати, опустился на колени рядом со мной.

— Я в порядке, — пробормотала я, пытаясь сесть.

— Глупая моя… — протянул он, и в этом «глупая» не было обиды, а была какая-то тёплая нежность. И вдруг, не слушая никаких возражений, подхватил меня на руки.

Я аж вскрикнула:

— Леш! Отпусти! Неприлично же!

— Да чё неприлично? — хохотнул он, чуть качнул меня, проверяя, крепко ли держит. — Свою жену на руках носить — это самое правильное дело. Это вообще святое.

Я ничего не ответила, только уткнулась лбом ему в плечо, чтобы он не видел, как у меня глаза на мокром месте.

— То, чем мы занимаемся, неприлично, а это — нет, — ухмыльнулся.

Я закатила глаза:

— Дурак.

Тут как назло прозвучал звонок в дверь: резкий, настойчивый, будто кто-то стоял и давил на кнопку, не собираясь уходить.

— К нам кто-то пришёл! — я дёрнулась, попыталась сползти, но он только крепче прижал.

— Ага, — спокойно кивнул, будто звонок был какой-то мелочью, не стоящей внимания.

— Леш! — я уже почти кричала. — Поставь меня, ну серьёзно! Кто там может быть?

— Пусть звонят, — махнул он плечом, будто это вообще не про нас. — Может, ошиблись дверью. Или рекламу суют.

— Леша, звонят же! — я снова дёрнулась, уже всерьёз, и он, наконец, чуть развернул меня: так что я теперь лежала животом на его плече, как мешок с картошкой.

— Леша, звонят!

— Да пусть, — снова отмахнулся, но тут я не выдержала и шлёпнула его по плечу. Он в ответ шлёпнул меня по заднице.

— Ай! Больно! — вскрикнула я.

— Не больно, хватит притворяться, — хмыкнул он, но всё-таки поставил меня на ноги, придерживая, пока я не встала ровно.

Я поправила свитер, провела ладонью по волосам, пытаясь вернуть себе хоть каплю серьёзности, и пошла к двери, чувствуя, как он идёт следом: не вплотную, но рядом.

Звонок раздался снова, ещё раз, потом ещё, уже нетерпеливее.

Я замерла у двери, ладонь легла на холодную металлическую ручку. Сердце вдруг заколотилось где-то в горле: а вдруг это Денис?

— Кто там? — крикнула я.

За дверью на секунду повисла тишина. Потом раздался знакомый голос:

— Маш, открывай! Это я, Лев.

— И Лена! — весело отозвалась Лена.

Я распахнула дверь. Ребята застыли на пороге: Лев — серьёзный, чуть нахмуренный, будто пришёл не просто в гости, а с каким-то важным делом, а Лена рядом — сияющая, с пакетом пирожных в руках, будто весь мир должен быть таким же простым и вкусным, как эти эклеры.

— Вы чего? — спросила я, пытаясь улыбнуться, но улыбка вышла натянутой, как резинка, которую слишком сильно растянули.

— Вы что, занимались с утра… — начала Лена, глаза у неё стали круглыми, а потом Лев резко кашлянул в кулак, и она тут же прикусила язык. — Ну… то есть… вы…

— Чего? — повторила я, чувствуя, как щёки начинают гореть. — Мы просто… ну, я упала с кровати, а Леша…

— Нормальные мы, — буркнул Леша откуда-то из-за моей спины, и тут я обернулась.

Он стоял, как был: с голым торсом, на плече ещё виднелся след от моей ладони. И выглядел он при этом до смешного невозмутимым, будто стоять полуголым перед братом и его девушкой — это самое обычное дело.

А я посмотрела мельком в зеркало в прихожей и чуть не застонала. Футболка перекручен, волосы стоят дыбом, как будто я не спала, а участвовала в драке. Конечно, они подумают, что мы… ну, понятно что.

Лена хихикнула, тут же прикрыла рот ладонью, но глаза у неё так и искрились.

— Да ладно, не парьтесь, — махнула она рукой, будто одним этим жестом могла стереть всю неловкость. — У нас тоже как-то раз… ну, в общем, тоже дверь открыли, а там…

— Лен, — тихо, но твёрдо оборвал её Лев, и она снова замолчала, только губы поджала, чтобы не рассмеяться.

Лев посмотрел на меня, потом на брата, потом снова на меня и в этом взгляде не было ни осуждения, ни насмешки, только тихое понимание. Он всегда так умел: не лезть с расспросами, не делать из мухи слона, просто быть рядом и держать равновесие, когда всё вокруг шатается.

— Мы тут… — Лев постучал пальцами по косяку, будто подбирал слова, которые не прозвучат глупо. — В общем, мы в кафе собирались, думали, может, вы с нами?

Леша хмыкнул, провёл ладонью по затылку, будто только сейчас сообразил, что стоит полуголый перед всеми, и натянул футболку, которая висела на спинке стула.

— Ну, если за пирожными, тогда можно, — ухмыльнулся он.

Лена снова хихикнула, но тут же сделала серьёзное лицо, будто изо всех сил старалась быть взрослой и тактичной.

— Конечно, — кивнула она. — Мы тут постоим, полюбуемся на прихожую.

Я стояла, переводя взгляд с одного на другого, и вдруг почувствовала, как напряжение, которое сжимало грудь последние дни, чуть ослабло. Не ушло, нет. Но стало не таким острым. Будто эта нелепая сцена, эти пирожные, эта неловкость — всё это было маленьким, уютным щитом, который на пару часов мог спрятать меня от тяжёлых разговоров и горьких признаний.

— Ладно, — выдохнула я, уже чуть спокойнее. — Сейчас соберусь.

Мы с Лешей зашли в комнату, и я тут же начала ворчать, захлопнув дверь, будто это могло спрятать нас от всех этих неловких взглядов и хихиканий в прихожей.

— Всё из‑за тебя! Они подумали, что мы того!

— Того? Типа того? — он покрутил у виска, ухмыляясь, и спокойно открыл шкаф, будто вся эта суета была какой-то забавной ерундой.

— Леша! — я не выдержала и кинула в него подушку. Прямо в грудь.

Он поймал её на лету, приподнял бровь:

— И не знал, что моя женушка — драчунья, — хмыкнул, швырнул подушку обратно, и она упала мне на плечо, чуть не сбив с ног.

— Дурак, — буркнула я, но уже без злости

Он снял футболку, накинул тёплую кофту, потом потянулся к джинсам, а я резко развернулась к шкафу, будто если не смотреть на него, то и неловкость исчезнет. Стала рыться в вещах, вытаскивать первую попавшуюся кофту, снова ворчать себе под нос:

— Теперь Лена будет думать бог знает что…

— Да брось, — спокойно бросил Леша. — Она через пять минут про это забудет.

Я повернулась, когда уже оделась в джинсы, в тёмно‑синюю кофту, которую всегда надевала, когда хотелось спрятаться в чём‑то тёплом и неприметном. Леша сидел на кровати и смотрел на меня. Не нагло, не с этой своей привычной ухмылкой, а так, будто видел что‑то, чего я сама не замечала.

— Что ты так смотришь? — я невольно поправила рукав, потом волосы, потом снова опустила руки, чувствуя себя неловко под этим взглядом.

— Ты такая горячая, когда злишься.

Я сглотнула. Неловко. И в то же время приятно.

— Не смотри так, — пробормотала я, отводя взгляд, но уголки губ сами собой чуть дрогнули. — А то опять подумают, что мы тут… ну, ты понял.

— Пусть думают, — он встал, подошёл, схватил за талию и притянул к себе так резко, что у меня сердце подпрыгнуло и ухнуло куда-то вниз. — Мне по барабану, что кто думает.

Уткнулся носом мне в шею и поцеловал. Я вздрогнула, положила руки ему на плечи: не отталкивая, но и не притягивая. Он продолжил целовать шею, скулу, перешёл на губы. И я почему-то и не отказалась. Наоборот, пальцы чуть сильнее вжались в его плечи. Леша выдохнул, прижался лбом к моему лбу, глаза чуть прищурены, улыбка кривая:

— Может, к чёрту это кафе? Давай в кровать.

Я уже почти кивнула, почти позволила себе эту слабость и тут из коридора раздался голос Лены, громкий, весёлый, как ведро ледяной воды:

— Мы ждём, ребята! Пирожные тают!

Я резко оттолкнула Лешу. Он фыркнул, провёл ладонью по лицу и крикнул:

— Да идём, идём!

Мы вышли в прихожую. Лена стояла, прислонившись к стене.

— Ну наконец-то, — протянула она, театрально выдыхая. — А я уже думала, придётся стучать в дверь и кричать: «Пожар!»

— Лен, дай людям собраться.

Я поправила кофту, пригладила волосы, попыталась стереть с лица следы этой внезапной слабости. Поймала взгляд Льва: он смотрел на меня спокойно, без лишних вопросов, будто говорил: «Всё нормально. Никто тебя не судит». И от этого стало чуть легче.

— Пошлите, — сказала я, стараясь, чтобы голос звучал обычно, буднично. — Тоже хочу сладкого.

Леша щёлкнул меня по носу и подмигнул:

— Держи темп, родная. А то без тебя самое вкусное уйдёт.

Мы вывалились из квартиры, шумной, немного нелепой компанией.

На улице сегодня было ветрено: так, что волосы у всех летели в разные стороны, будто пытались сбежать от этого дня. Лена болтала без умолку, знакомясь с Лешей: ей хотелось знать всё: про его друзей, про то, где он пропадал, про какие-то старые дворовые истории, которые Леша рассказывал с этой своей фирменной ухмылкой, будто всё тогда было не про жизнь, а про приключение.

А мы с Львом шли позади них, чуть в стороне. Ветер трепал воротник моей кофты, я всё время поправляла волосы, прятала ладони в карманы, чтобы не дрожали.

Лев шёл спокойно, размеренно, не торопился, не пытался заполнить тишину. И вдруг, не глядя на меня, тихо сказал:

— Я не буду лезть к тебе в душу, но скажу кое‑что. Знаешь, как мой преподаватель говорил: «Не тяни кота за хвост, он всё равно царапнет, когда терпение кончится».

В этой его фразе было столько тихой правоты, что даже спорить не хотелось. Не давить, не требовать, не тянуть, а дать времени сделать своё дело.

— Спасибо, — прошептала я, и это «спасибо» вышло каким-то маленьким, почти неслышным, но очень настоящим. — Просто… спасибо, что не делаешь вид, что ничего не замечаешь. И в то же время не заставляешь всё выкладывать.

С самого первого дня, как пришла в их семью, Лев был ко мне доброжелателен: не как к чужой, не как к обузе, а просто как к человеку, которому можно налить чаю и сесть рядом.

Помню, Леша часто уходил с парнями во дворе «по делам», а я оставалась в их квартире с его родителями. И это «оставалась» звучало так, будто я была не женой, а какой-то временной гостьей, которую никто не обязан замечать.

Их родители пили каждый день. Не буйно, не страшно, а как будто это была такая обычная бытовая деталь: бутылка на столе, пустые глаза, дверь в комнату, которая закрывается, и тишина по ту сторону. Будто дети им вообще не нужны. Будто они сами себе не нужны.

А я сидела на кухне в этой маленькой двушке, доставшейся ещё с советских времён, с облупленным шкафчиком, с окном, из которого дуло, с линолеумом, который пузырился на стыке. Сидела и старалась не шуметь, чтобы не мешать. Чтобы не напоминать о себе.

И эта тишина была самой тяжёлой вещью на свете. Она давила, как бетонная плита, и хотелось просто исчезнуть, стать невидимкой.

Однажды Лев это заметил. Он тогда уже подрабатывал, ходил на какие-то дополнительные смены, учился программировать, сидел ночами за старым ноутбуком, который купил на остатки зарплаты. И вдруг начал приходить пораньше. Специально. Не потому что его кто-то просил, а потому что видел: мне тут одиноко.

Он заходил на кухню, скидывал куртку, садился напротив, наливал себе остывший чай и начинал болтать. Про ерунду: про какой-то баг в коде, про дурацкий сериал, который кто-то из ребят на работе обсуждал, про то, как странно пахнет осенью в их дворе. И я слушала, кивала, иногда даже улыбалась и от этого становилось легче. Потому что кто-то пришёл и сел напротив. Кто-то увидел, что я тут.

Мы много болтали. Он никогда не спрашивал: «А тебе тут нормально?», будто понимал, что этот вопрос сам по себе уже обидный. Просто был рядом. Просто не давал тишине меня съесть.

Сейчас он идёт рядом, спокойный, надёжный, и ветер треплет его волосы, а он даже не замечает, просто шагает, смотрит вперёд, и я знаю: он не будет давить. Он умный не только потому, что программист, не только потому, что разбирается в каких-то сложных вещах, которые мне не понять. А потому что понимает людей. Понимает, когда надо говорить, а когда просто идти рядом.

Впереди Лена снова что-то выкрикнула, Леша хохотнул, и этот смех, громкий, немного дерзкий, родной, будто на секунду стёр всю эту старую боль. Будто можно было просто выдохнуть и сказать себе: «Сегодня не надо быть сильной. Сегодня можно просто дойти до кафе и съесть пирожное».

Мы пришли в кафе, где делали вкусные пирожные. Его посоветовала нам Лена.

Сели за столик. Официантка подошла к нам. Вид у неё был, конечно, ничего такой: грудь нараспашку, мини‑юбка, красная помада и локоны.

— Здравствуйте, мальчики! Что будете заказывать?

Мы с Леной переглянулись.

— А мы что, тоже мужиками стали? — удивилась Лена.

— Не заметила вас, — натянуто улыбнулась девушка.

Я промолчала. Не любила таких девушек. Где женская солидарность? Если парень с девушкой, то не стоит смотреть в его сторону.

— Мы хотим заказать пирожные, — попытался вмешаться Лев и быстро сделал заказ, будто хотел поскорее убрать эту неловкость.

— Хороший выбор, — улыбнулась официантка. — А вы что будете?

Она наклонилась к Леше, и грудь её почти выпадала из блузки.

— Вот это советую, — ткнула пальчиком в меню. — Сладко.

Я скосила глаза в сторону Леши. На моё удивление, он не смотрел на её грудь. Он вообще уставился в меню, будто там была самая важная вещь на свете, будто там было написано, как спасти мир или хотя бы этот вечер.

Может, при мне так делает? Помню, когда мы только встречались, он на каждую смотрел. И я ругалась с ним из‑за этого, а он шутил, что больше не будет, что просто смотрит. Когда мы поженились, он, конечно, перестал и говорил, что я — самая красивая девушка для него.

Но я не верю. В мире столько красивых девушек… Я не могу быть самой красивой. Как можно быть самой красивой, если красота — это не про одну, а про тысячи разных лиц, про веснушки, про смех, про то, как кто‑то морщит нос, когда думает?

Леша поднял глаза, будто почувствовал мой взгляд, и подмигнул.

— Ты о чем задумалась? — тихо спросил он, наклоняясь ко мне. — Не нравится меню? Или эта… — он чуть кивнул в сторону официантки. — Да забей. Тут главное не она, а пирожные. Лена сказала, тут лучшие эклеры.

Лена тут же оживилась:

— Правда! Я три разных блога прочитала, везде пишут, что тут эклеры как у бабушки, только лучше!

— У какой бабушки? — хмыкнул Леша. — У твоей, что ли?

— Эй! — Лена шутливо стукнула его по руке. — Моя бабушка вообще торты не печет. Она говорит: «Зачем печь, если в магазине всё есть».

Лев тихо усмехнулся, глядя на них.

Лена и Леша напоминали мне брата и сестру. Знакомы всего три дня, а уже так легко перебрасываются колкостями, будто сто лет друг друга знают. Лена хохочет, Леша подначивает, и в этом их шуточном противостоянии было что-то такое правильное. Как будто мир всё ещё умеет быть простым.

Я смотрела на них и вдруг поймала себя на мысли, что улыбаюсь.

Официантка принесла заказ: чашки, тарелки, эклеры, которые и правда выглядели так, будто их только что достали из духовки.

— Приятного, — бросила она и ушла, покачивая бёдрами, будто даже это было частью её работы.

Лена тут же схватила эклер:

— Ну, пробуем!

И когда она откусила, её глаза стали круглыми, а лицо таким счастливым, будто она только что нашла смысл жизни.

— О-о-о… — протянула она с набитым ртом. — Это… это…

— Язык проглотила? — поддел её Леша, но сам уже тянулся к своему эклеру.

Я тоже подвинула к себе свой эклер.

— Вкусно, — сказала, когда кусочек таял на языке, сладкий, нежный, с лёгкой кислинкой крема.

Леша довольно хмыкнул:

— Значит, не зря шли.

Лев тоже начал есть аккуратно, как всегда, будто даже десерт надо было освоить по инструкции. Откусил, чуть задержал во рту, кивнул своим мыслям.

— Я помню, ты раньше не ел сладкое, — сказала я ему, сама не зная, зачем вдруг это вспомнила.

— Начал, — спокойно ответил Лев и чуть скосил взгляд на Лену, будто этим одним словом всё объяснялось.

Та широко улыбнулась, так, что даже глаза засветились:

— Со мной жизнь сладкая, поэтому и надо есть сладкое!

Леша фыркнул:

— Это ты про ту историю, когда ты в магазин зашла и решила, что кассир с тобой флиртует, устроила разбор полётов, и тебя чуть не выгнали? Вот это я понимаю — сладость. Чистый сахар.

Лена тут же показала ему неприличный жест:

— Я не такая!

— Ага, конечно, — протянул Леша, откусывая ещё кусочек эклера и жмурясь от удовольствия. — Ты просто ходячий повод для десерта. Где ты — там стресс. А где стресс — там сладкое обязательно. Логика железная.

Я не выдержала и рассмеялась.

Лев чуть улыбнулся уголком губ, будто и не участвовал в этой перепалке, а просто наблюдал, как всё складывается:

— Главное, что эклеры хорошие. Остальное детали.

Лена надулась на секунду, потом махнула рукой:

— Ладно, ладно, я шумная. Зато со мной не скучно!

— Ещё по одному? — вдруг предложил Леша, подмигнув мне.

Я покачала головой, но улыбка всё равно не сходила с лица:

— Хватит с меня. А то завтра вообще не влезу ни в одни джинсы.

— Ну, я тогда за двоих, — тут же заявил он и щёлкнул пальцами, подзывая официантку, хотя та и не собиралась к нам подходить. — Жизнь-то сладкая! Надо соответствовать!

Лена закатила глаза, но хихикнула, Лев тихо фыркнул, а я просто сидела и смотрела на них и чувствовала, как внутри потихоньку становится тише.

— Кстати, вы так и не рассказали, как познакомились вообще? — спросил Леша, засунув в рот целое пирожное. Крошки посыпались на стол, он даже не заметил, только рукой махнул. — А то сидим, болтаем, а я вообще не в курсе, как эта история закрутилась.

Лев чуть приподнял бровь, будто взвешивал: стоит ли вообще в это лезть, но Лена тут же пихнула его в бок:

— Давай, рассказывай! Пусть Леша знает, какой ты у меня герой!

— Да какой герой… — спокойно начал Лев, но в уголках губ всё равно мелькнула улыбка. — Просто как-то задержался на работе, код не шёл, голова уже кипела. Вышел подышать, а тут Лена стоит у подъезда, в капюшоне, с коробкой какой-то, дрожит вся. Говорит: «Я к тёте приехала, а тётя не отвечает, телефон сел, а на улице уже темно…» Ну, я и подумал: не бросать же человека. Предложил подождать вместе, если тётя не перезвонит. Посидели на лавочке, она всё про эту коробку болтала, будто если не болтать, то замерзнет. Потом тётя наконец ответила, оказалось, она просто в магазин ушла и забыла телефон. Ну, я её до квартиры проводил, чтобы точно всё нормально было. А потом как-то пошло-поехало. Кофе, прогулки, вот это всё.

Леша слушал, жуя, потом хмыкнул, вытер рот тыльной стороной ладони и выдал в своей фирменной манере:

— Ну ты даёшь, братан. То есть ты реально просто сидел и ждал, пока какая-то девчонка телефон дождётся? Без подката?

Лена расплылась в улыбке, будто это была самая лучшая похвала на свете:

— Вот! Я же говорю, что он у меня идеальный!

— Да не идеальный, — спокойно возразил Лев, чуть качнув головой, но в глазах у него было видно: приятно. — Просто не люблю, когда кому-то страшно и одиноко. Зачем мимо проходить?

— Это правильно, — буркнул мой муж и потом потянулся к ещё одному эклеру и, уже откусывая, добавил: — Главное, что не бросил. Остальное мелочи.

— А ты, Маш, — вдруг повернулся ко мне Леша, подмигнул, — и ты расскажи, как со мной познакомилась? Пусть Ленка знает, какой я был «герой».

Я хмыкнула:

— Он тогда шёл, задирал нос, будто весь район ему должен, а потом поскользнулся и чуть не сел прямо посреди тротуара. А я стояла и думала: «Ну вот, опять какой-то хулиган». А он поднялся, стряхнул снег, посмотрел на меня и сказал: «Не пялься так, будто я специально. Просто тут лёд, а у меня ботинки не для парада». И я почему-то сразу поняла: он не такой уж и крутой.

Леша закатил глаза:

— Я специально этот трюк репетировал. Хотел произвести впечатление.

— Ага, произвёл, — фыркнула я. — Впечатление, что надо срочно шарф дать, чтобы не замёрз.

Лена захихикала, Лев тихо усмехнулся, и мы все вместе рассмеялись так, что на нас начали оборачиваться другие посетители кафе. Но мне было всё равно. В этот момент казалось, что даже если весь мир смотрит — пусть смотрит.

Мы поели и распрощались. Каждый пошёл к себе домой. После того как Леша устроился охранником в клуб, он начал зарабатывать нормально, и мы переехали в свою квартиру. Двушка, уютная, своя, не та тесная хата с чужими проблемами за стенкой. Лев тоже снял отдельную квартиру и живёт там с Леной.

— Леш, ты чего медлишь? Холодно же, — проворчала я, заметив, как он отстал, будто ноги у него вдруг стали ватными. — Пошли, а то я сейчас носом синеть начну!

— Да погоди ты, не гони, — он вдруг схватил меня за руку, притянул к себе и пошёл широким шагом, будто не по тротуару, а по сцене, где он главный герой. — Давай прогуляемся чуток? Романтичная погода же, родная!

— Чего?! — я резко остановилась, ветер тут же швырнул прядь волос мне в лицо, и я сердито сдула её. — Какая романтичная? Тут ветер такой, что все с головы срывает!

— Ну ты чего, Машка, — он снова потянул меня вперёд, не грубо, но так, что сопротивляться было бесполезно. С этим его упрямством спорить себе дороже. — Осень вообще по жизни романтик. Листья летят, фонари горят, всё такое… ну, атмосферное. Ты вон в шарфе, нос торчит, прям как в кино. Я бы даже клип снял, если б телефон не разрядился.