GORAKHAN — ХРОНИКИ ПЛАМЕНИ. КНИГА I — ПУТЬ НАЧАЛА

Алексей Исламов

GORAKHAN — ХРОНИКИ ПЛАМЕНИ. КНИГА I — ПУТЬ НАЧАЛА

ПРЕДИСЛОВИЕ

Во Вселенной существует бесчисленное множество миров, и каждый живёт своей жизнью. В одних веками сохраняется покой, в других почти не прекращаются войны. Где-то живут только люди, где-то — существа, о которых в иных мирах не знают даже древние легенды, а где-то самые разные народы делят между собой одну землю, вместе создавая её историю.

Но какими бы непохожими ни были эти миры, в каждом из них существуют силы, чьи пути рано или поздно сталкиваются. Иногда их противостояние почти незаметно и касается лишь нескольких судеб. Иногда охватывает целые народы, превращая города и земли в поле борьбы. А порой всё начинается настолько неприметно, что никто ещё не способен понять, к чему приведут первые события — и насколько многое однажды будет зависеть от их последствий.

И вот в одном из таких миров начинается наша история...

ЭПИЗОД 1

ПУТЬ ИЗГНАННИКА

Ветер пришёл с севера ещё до рассвета, спустился с тёмных горных гребней и долго гулял над равниной, прежде чем добраться до старой дороги. Он пригибал сухую траву, поднимал с обочин мелкую пыль, забирался под края тяжёлого плаща и холодил кожу даже сквозь плотную одежду. Воздух пах влажной землёй и далёким дождём, а где-то высоко, среди ещё невидимых в предутреннем сумраке склонов, перекликались первые птицы.

По дороге шёл одинокий путник.

Горакхан двигался неторопливо, но почти не сбавлял шага с самого рассвета. Под тяжёлыми сапогами похрустывал камень, иногда дорога уходила в неглубокие ложбины, где после ночной сырости земля становилась мягче, а затем снова поднималась на открытые ветру холмы. В такие минуты перед ним на многие мили оставались только серое небо, уходящая вдаль дорога и темнеющие на горизонте горы. Он давно привык к одиночеству. Привык засыпать под открытым небом, просыпаться от холода ещё до восхода и по нескольку дней не слышать человеческих голосов. Привык выбирать место для ночлега по ветру и облакам, искать воду по зелени в низинах, различать следы зверей на влажной земле и по запаху понимать, что дождь придёт раньше, чем первые капли коснутся дороги. Когда-то подобная жизнь показалась бы ему пустой. Теперь она была его жизнью.

За спиной не осталось дома, который Горакхан мог бы назвать своим. Не было племени, куда однажды можно вернуться после долгого пути, не было знакомых костров, возле которых для него оставляли место, и не было никого, кто ждал бы его возвращения.

Когда-то всё было иначе. Он помнил огромные стоянки Орды, где по вечерам десятки костров разгоняли темноту и красные отблески дрожали на оружии, прислонённом к тяжёлым щитам. Помнил запах жареного мяса, дым, грохот кружек, хриплый смех и разговоры, которые почти всегда рано или поздно сводились к одному: куда идти дальше, чьи земли лежат за следующими холмами, кто окажет сопротивление и сколько добычи удастся привезти обратно.

Горакхан вырос среди этих разговоров и долгие годы не видел в них ничего необычного. Для его народа война была почти такой же естественной частью жизни, как охота, дорога или смена времён года. Старые воины рассказывали о походах, молодые слушали их и мечтали однажды вернуться с собственными историями, а сила считалась достоинством, которое само по себе давало право решать судьбу тех, кто оказался слабее.

Но с годами Горакхан начал замечать то, на что остальные предпочитали не смотреть. После победы воины вспоминали врага, которого удалось сломить, а он всё чаще вспоминал людей, оставшихся среди развалин. Его соплеменники видели новые земли, он — почерневшие стены домов. Они говорили о добыче, он помнил разбросанные возле пепелищ вещи, которые никто уже не возвращался забирать. Они праздновали очередной удачный поход, а где-то в нескольких днях пути от их костров старики разбирали обломки, женщины искали пропавших родных, а дети учились бояться любого шума за пределами деревни.

Горакхан не боялся войны. Если приходилось сражаться, он сражался и никогда не рассчитывал, что противник пощадит его лишь потому, что бой оказался тяжёлым. Но постепенно для него возникла слишком ясная разница между боем, которого нельзя избежать, и войной, которую начинают только потому, что обладают силой её начать.

Для Орды такой разницы почти не существовало. Если рядом лежала чужая земля — её можно было взять. Если кто-то сопротивлялся — его следовало сломить. Если дорогу преграждало поселение — его можно было уничтожить. Не потому, что иначе было нельзя, а потому, что могли.

Однажды Горакхан сказал об этом вслух — этого оказалось достаточно. Спор начался с нескольких резких слов, но очень быстро вокруг него уже стояли воины, которых он знал много лет. Кто-то называл его слабым, кто-то требовал отказаться от сказанного, кто-то уверял, что подобные мысли недостойны орка, выросшего среди них. Горакхан не отступил.

Тогда прозвучало слово, после которого разговор закончился.

Предатель.

Он не стал просить прощения за то, во что больше не верил. Собрал немногочисленные вещи, взял оружие и ушёл, оставив за спиной всё, что когда-то считал своим миром.

С тех пор дорога стала его единственным постоянным спутником. Но вместе с изгнанием у Горакхана появилось правило, которого он никогда не произносил вслух: если на его пути встречался тот, кому действительно нужна была помощь, он не проходил мимо.

К утру небо окончательно посветлело. Первые лучи солнца коснулись верхушек холмов, и влажные после ночи камни на дороге заблестели.

Где-то справа за деревьями журчала вода, и некоторое время Горакхан шёл на звук, пока между корнями не увидел узкий ручей. Он остановился лишь ненадолго. Холодная вода стекала с камней настолько прозрачная, что на дне были видны тонкие полоски песка, колебавшиеся под течением. Горакхан напился, ополоснул лицо и снова вышел на дорогу.

Через несколько шагов позади зашелестели кусты, послышался быстрый стук копыт, но когда он обернулся, между деревьями уже мелькнула только светлая спина какого-то зверя. Лес вновь сомкнулся и зашумел своими обычными звуками. Дорога продолжалась.

К полудню холодный северный ветер ослаб, солнце поднялось высоко, а облака разошлись, открывая глубокое голубое небо. Горакхан долго поднимался по пологому склону и, достигнув вершины очередного холма, неожиданно остановился.

Перед ним лежала широкая зелёная долина. Она раскрывалась почти до самого горизонта. Внизу блестела река, плавно изгибаясь среди лесов и полей; солнечный свет дробился на её поверхности и вспыхивал всякий раз, когда вода появлялась между кронами деревьев.

По берегам тянулись тёмные полосы леса, дальше виднелись светлые луга, а за ними земля снова поднималась холмами, постепенно переходившими в далёкие голубоватые горы. Где-то над рекой кружили птицы. Отсюда их почти не было видно, лишь время от времени маленькая тёмная точка отделялась от неба, падала к воде и снова взмывала вверх.

На дальнем склоне среди зелени виднелись крыши небольшого поселения. Дома стояли вдоль дороги и ближе к реке, между ними угадывались дворы и ограды, а над несколькими трубами поднимался дым.

Горакхан некоторое время молча смотрел вниз. Именно такие места он хотел бы видеть повсюду. Не землю, которую кто-то обязан объявить своей только потому, что сумел привести сюда больше воинов. Не крепость, построенную с мыслью о будущем нападении. Не дороги, предназначенные для движения армий. Дома, поля, вода, лес. Люди, которым вечером нужно вернуться с работы, разжечь очаг и поесть, не думая о том, какое знамя может появиться на горизонте утром.

Горакхан начал спускаться. Склон постепенно становился мягче, камень под ногами уступал место земле, а вдоль дороги снова появилась высокая трава. В ней стрекотали насекомые, над цветами кружили пчёлы, и долина казалась настолько спокойной, что тревога пришла не сразу.

Сначала изменился запах воздуха. Горакхан уловил дым и не придал этому значения: впереди находились дома, а день уже давно начался. Но через несколько минут дым стал тяжелее. В нём появилась знакомая горечь, и вместе с ней исчезло ощущение обычного деревенского утра.

Гарь.

Он поднял голову. Теперь было видно, что часть дыма идёт не из труб. Горакхан ускорил шаг. Чем ближе становились дома, тем больше мелочей начинало складываться в одну картину. У края дороги трава была примята, возле грязной колеи осталось множество следов, а рядом лежал сломанный деревянный шест. Чуть дальше Горакхан заметил перевёрнутую корзину и рассыпанное по земле зерно. Птиц здесь почти не было. Не слышалось скота. Даже ветер, ещё недавно свободно гулявший по полям, среди домов будто стал тише.

Когда Горакхан вошёл на главную улицу, сомнений уже не осталось. Поселение было разрушено.

Перевёрнутая телега лежала поперёк дороги, одно колесо было сорвано и откатилось почти к забору. Рядом из разбитой корзины высыпалось зерно, смешавшееся с золой и грязью. У ближайшего дома провалилась половина крыши, и из почерневших стропил ещё поднималась тонкая струйка дыма. Где-то внутри обгоревшей балки сухо треснуло дерево. Из серого пепла вылетело несколько красных искр и сразу погасло. У другого дома стена осталась стоять, но всё, что находилось за ней, превратилось в кучу чёрных досок и битой глины. Возле порога лежала разбитая кружка. На заборе висел обгоревший кусок ткани, который ветер то прижимал к доскам, то снова отрывал от них. Огонь почти везде уже погас, но запах въелся во всё вокруг: в дерево, землю, камень и одежду людей, которые понемногу появлялись среди развалин.

Горакхан увидел женщину, вытаскивавшую из-под обломков уцелевшую посуду. Она заметила его, замерла, после чего быстро отступила за стену. Он ничего не сказал и продолжил идти.

Страшнее разрушений была тишина. Не слышно было детского смеха, не лаяли собаки, никто не перекликался через улицу. Где-то далеко один раз ударил молоток, затем снова наступило молчание.

Горакхан слишком хорошо знал такую тишину. Ему уже приходилось видеть её после войны. Он прошёл ещё несколько домов и услышал кашель. Звук пришёл откуда-то из-за обрушенной стены. Горакхан остановился, прислушался, затем свернул во двор.

Среди камней и почерневших досок лежал старик. Тяжёлая деревянная балка придавила ему ногу, и при каждой попытке пошевелиться лицо человека искажалось от боли. Увидев приближающегося орка, старик замер.

Горакхан заметил, как его взгляд прошёлся по оружию, по массивной фигуре, а затем вернулся к лицу. Страх он узнавал сразу.

— Не двигайся, — сказал Горакхан.

Он наклонился, ухватился за балку и поднял её. Та сдвинулась с тяжёлым скрежетом, осыпая землю щепками и угольной крошкой. Горакхан оттащил её в сторону и отбросил возле стены.

Старик всё ещё смотрел на него настороженно. Горакхан протянул руку.

— Если бы я хотел причинить тебе вред, я бы не вытаскивал тебя из-под балки.

Человек колебался ещё несколько мгновений, но боль оказалась убедительнее страха. Он ухватился за руку Горакхана.

Горакхан помог ему подняться. Старик попытался перенести вес на повреждённую ногу и резко втянул воздух.

— Осторожно.

— Постараюсь.

До уцелевшей стены они добрались медленно. Старик сел на каменный выступ и некоторое время просто дышал, пережидая боль.

— Спасибо.

Горакхан кивнул. Между домами снова прошёл ветер, принеся запах тлеющего дерева.

— Как тебя зовут? — спросил старик.

— Горакхан.

Старик на мгновение задержал на нём взгляд, но новых вопросов не задал.

Горакхан оглянулся на разрушенную улицу.

— Кто это сделал?

— Они пришли ночью, — ответил старик. — Мы даже не успели понять, что происходит. Сначала услышали крики, потом загорелись дома. Когда люди выбежали на улицу, они уже обыскивали всё вокруг.

— Разбойники? Военный отряд?

— Не знаю. Никогда раньше их не видел. Они не называли себя и ничего нам не объясняли.

Горакхан посмотрел на перевёрнутую телегу и обгоревшие стены.

— Тогда что им было нужно?

Старик помолчал, после чего перевёл взгляд на разрушенное здание в конце улицы.

— Каменная плита.

Горакхан нахмурился.

— Они уничтожили всё это из-за куска камня?

— Для них это был не просто камень.

— Что на нём?

— Древняя легенда об оружии, — ответил старик. — Об огромном Топоре, настолько древнем, что никто уже не знает, кто создал его первым.

Горакхан бросил взгляд на разрушенный храм.

— И те, кто пришёл сюда ночью, искали этот Топор?

— Думаю, они искали способ добраться до него. Возможно, надеялись найти на плите что-нибудь, что укажет им путь. Где находится сам Топор, я не знаю.

Горакхан посмотрел в сторону храма.

— Покажи плиту.

До здания они добрались медленно. Старик хромал и время от времени опирался о стены, а Горакхан не торопил его.

Внутри оказалось прохладнее. После солнечной улицы полумрак храма некоторое время мешал различать детали. Пахло мокрым камнем, старой пылью и золой. Через большой пролом в крыше падал широкий луч света, в котором медленно кружились мельчайшие частицы, вспыхивая золотом всякий раз, когда попадали под солнце. Откуда-то сверху размеренно капала вода. Каждая капля ударялась о каменный пол, и тихий звук уходил под своды. В глубине помещения лежала плита. Она оказалась больше, чем Горакхан ожидал. Один край был расколот, по камню проходило несколько глубоких трещин, но центральное изображение почти не пострадало.

На поверхности был высечен древний воин. Перед ним поднимались горы, над вершинами которых каменный мастер изобразил пламя, а в руках воин держал огромное двуручное оружие — Топор.

Старик остановился неподалёку, глядя на древнее изображение.

— В молодости я считал такие истории выдумками, — сказал он. — Теперь уже не спешу смеяться над тем, чего не понимаю.

Взгляд Горакхана задержался на высеченном Топоре.

— Если он действительно существует, почему его до сих пор никто не нашёл?

— Возможно, искали не там, а возможно, его вообще не существует. Но после прошлой ночи я уже не знаю, что из этого хуже: поверить в старую легенду или увидеть, на что готовы люди, которые считают её правдой.

Старик указал на древние символы по краю плиты.

— В легенде говорится о месте, где земля дышит огнём. Одни считают, что речь идёт о старых горах, другие — о земле, где когда-то бушевало великое пламя. Но точного места никто не знает.

Горакхан провёл ладонью по изображению Топора.

— Значит, всё, что у вас есть, — старая плита и несколько догадок.

— Так было до прошлой ночи, — спокойно ответил старик. — Теперь есть ещё люди, которые ради этих догадок оказались готовы сжечь целое поселение.

Горакхан посмотрел на него.

— И этого тебе достаточно, чтобы поверить?

— Нет, но этого достаточно, чтобы больше не смеяться над легендой.

Несколько мгновений они стояли молча.

Горакхан не собирался становиться охотником за древними сокровищами. В его жизни и без того было слишком много дорог и слишком мало причин доверять каждой старой истории, высеченной на камне. Но когда он вышел из храма, изображение Топора осталось в памяти.

В тот день Горакхан не ушёл из поселения. Он вернулся к дому, возле которого нашёл старика, и начал разбирать завал. До вечера он помогал жителям переносить камни, поднимать тяжёлые балки, укреплять уцелевшие стены и несколько раз ходил к реке за водой. Сначала люди старались держаться от него на расстоянии, однако работа постепенно делала то, чего не смогли бы сделать никакие слова. К середине дня рядом с ним уже трудились другие мужчины. Позже одна из женщин молча протянула ему воду, и Горакхан так же молча принял чашу. Этого было достаточно.

Когда солнце скрылось за холмами, вокруг разрушенного поселения зажглись небольшие костры. Люди говорили негромко, перевязывали раненых, перебирали уцелевшие вещи и пытались устроиться на ночь там, где ещё оставалась крыша.

Горакхан сидел у одного из костров и смотрел на огонь, когда рядом опустился старик. Некоторое время они молчали.

— Я весь день пытался понять, почему ты остался, — наконец сказал старик. — Ты мог уйти сразу после того, как помог мне.

Горакхан не сразу отвёл взгляд от пламени.

— Здесь остались люди, которым некому было помочь.

Старик немного помолчал.

— Многие из них тебя боялись. Я тоже сначала боялся.

— Я заметил.

— И тебя это не остановило?

Горакхан слегка пожал плечами.

— Я давно привык к тому, что сначала люди видят орка, а уже потом пытаются понять, кто перед ними.

Старик перевёл взгляд на огонь.

— Из-за того, что делал твой народ?

Горакхан посмотрел на разрушенные дома, тёмные силуэты которых едва различались за костром.

— Из-за того, что он делал.

Старик некоторое время не задавал вопросов, будто решал, стоит ли продолжать.

— Ты сам ушёл?

— Меня изгнали.

Теперь старик посмотрел на него внимательнее.

— За что?

— Я сказал то, чего никто не хотел слышать. Что не вижу смысла сжигать чужие дома только потому, что мы способны это сделать. Для них этого оказалось достаточно.

Старик медленно кивнул, глядя на почерневшие стены вокруг.

— После того, что произошло здесь, трудно не понять, о чём ты говорил.

Горакхан ничего не ответил.

— Ты жалеешь, что сказал это?

— Иногда я жалею о том, что когда-то считал такую жизнь нормальной. Но о том, что сказал правду, не жалею.

Старик снова посмотрел в огонь.

— Тогда, наверное, изгнание не всегда означает потерять дорогу.

На лице Горакхана появилась слабая усмешка.

— Иногда оно впервые заставляет тебя увидеть свою.

Больше они почти не разговаривали. Костёр постепенно оседал, ночной ветер проходил между домами, а над поселением медленно гасли последние отблески пожаров.

На следующий рассвет Горакхан собрал вещи. Поселение всё ещё лежало в руинах, но теперь в нём снова чувствовалась жизнь. Люди уже работали возле домов, кто-то разбирал обгоревшие доски, а над одной из уцелевших труб поднимался тонкий ровный дым.

Старик проводил его до окраины.

— Ты так и не спросил, куда тебе идти дальше, — сказал он, когда дома остались позади.

Горакхан посмотрел на дорогу, уходившую между холмами.

— Потому что пока не знаю, куда она приведёт.

Старик некоторое время шёл рядом молча.

— А если приведёт к той горе, о которой говорит легенда?

Горакхан остановился и посмотрел на него.

— Тогда узнаю, была ли она правдой.

— И если была?

Горакхан поправил ремень оружия и снова перевёл взгляд на дорогу.

— Тогда посмотрим, зачем она привела меня туда.

Он не стал менять маршрут из-за легенды, не начал искать карту и не расспрашивал каждого встречного о древнем Топоре. Первое время изображение с плиты иногда возвращалось в память, особенно вечером, когда над горами садилось солнце и облака на горизонте окрашивались в цвет огня, но постепенно обычная жизнь дороги снова вытеснила эту историю.

Неделя сменялась неделей. Горакхан проходил через леса, где под высокими кронами даже днём держался зелёный полумрак, а после дождя воздух пах мокрой корой, мхом и грибами. Иногда дорога тянулась вдоль рек, и тогда шум воды сопровождал его целыми днями; иногда выходила на открытые равнины, где ветер ничем не сдерживался и горизонт казался настолько далёким, будто до него можно идти всю жизнь.

Ночевал Горакхан там, где заставал вечер. Если находилось подходящее место, собирал сухие ветви, разводил небольшой костёр и садился спиной к дереву или камню, позволяя усталым ногам наконец отдохнуть. Иногда ужином становилось то, что удавалось купить или получить в ближайшем селении, иногда — рыба из реки или простая еда, которую он нёс с собой. Бывали ночи тихие, когда над лесом стояло ясное небо и слышно было только редкие движения зверей в кустах. Бывали другие, когда ветер часами раскачивал деревья, дождь барабанил по плащу, а огонь приходилось закрывать собственным телом, чтобы очередной порыв не погасил его окончательно.

Иногда на дороге встречались люди. Одни старались обойти Горакхана по широкой дуге. Другие, убедившись, что он не ищет неприятностей, соглашались разделить костёр. Несколько раз он помогал фермерам поднимать ограды после бури, однажды сопровождал небольшой торговый обоз через участок леса, где путники боялись идти в одиночку. Горакхан нигде не оставался надолго. Он приходил, делал то, что считал нужным, и снова уходил.

Так проходили месяцы.

Старая плита и изображение Топора постепенно отошли в глубину памяти. Горакхан не забыл их, но перестал возвращаться к той истории каждый день и снова стал просто странником, который шёл туда, куда вела дорога.

А потом окружающий мир начал меняться — поначалу настолько незаметно, что он не придал этому значения. Лес становился реже. Высокие деревья сменились низкими и искривлёнными, между ними всё чаще проступали участки голой земли. Трава стала жёстче, камней под ногами прибавилось, а цвет почвы постепенно потемнел.

Через несколько дней Горакхан заметил, что по утрам стало тише. Птицы ещё встречались, но их голоса теперь доносились издалека. Следы крупных зверей исчезли почти совсем, а последние отпечатки копыт, замеченные им возле ручья, уходили в сторону, противоположную его пути.

Постепенно исчезли и ручьи. Воздух становился суше. Днём камни нагревались под солнцем, но однажды утром Горакхан заметил странность: ночь была прохладной, а большой плоский валун возле дороги оставался тёплым. Он задержал на нём ладонь чуть дольше обычного. Затем пошёл дальше.

К вечеру ветер принёс новый запах. Сначала слабый, едва различимый среди сухой земли и пыли, но с каждым часом становившийся отчётливее.

Сера.

Горакхан остановился и глубоко вдохнул. Ошибки быть не могло. Где-то впереди находился источник сильного жара.

Дорога поднялась на длинный каменистый холм. Горакхан достиг вершины уже ближе к закату и впервые увидел гору. Она возвышалась далеко впереди, заметно выше окружающих хребтов. Нижние склоны постепенно погружались в вечернюю тень, а вершина ещё ловила последние красноватые лучи солнца. Над ней висела тонкая полоса тёмного дыма, почти неподвижная на фоне неба.

Горакхан долго смотрел туда, и тогда из памяти вернулись слова старика: «Там, где земля дышит огнём».

Совпадение казалось слишком очевидным, чтобы не заметить его, и в то же время слишком простым, чтобы сразу поверить. В мире было достаточно гор, вулканов и старых легенд, а человек легко находил связь между вещами, если уже хотел её увидеть.

Горакхан собирался продолжить путь, когда под ногами едва заметно дрогнула земля. Он остановился. Несколько мелких камней сорвались со склона и покатились вниз, а через мгновение издалека пришёл низкий глухой звук, совсем не похожий на гром. Затем ещё один — на этот раз вибрация прошла по камню и отдалась в подошвах.

Горакхан снова посмотрел на гору. Дым над вершиной медленно уходил в темнеющее небо. Он свернул с дороги.

Подъём занял несколько дней. Сначала склон оставался достаточно пологим, но чем выше поднимался Горакхан, тем реже встречалась растительность и тем чаще под ногами появлялся тёмный камень. Из глубоких трещин в земле поднимался тонкий пар, а из глубины горы время от времени доносился тяжёлый гул. Ночами гора не затихала, и с каждым днём воздух становился горячее.

Подъём продолжался. Мир постепенно лишался привычных красок. Далеко внизу ещё оставалась зелёная полоса лесов, но вокруг были только чёрный камень, серый пепел и мутное небо. Дым с вершины растягивался над склонами, временами закрывая солнце, и тогда день становился тусклым, словно наступал ранний вечер.

Здесь не слышно было птиц. Не жужжали насекомые. Даже ветер звучал иначе, проходя между голыми скалами.

Горакхан привык к одиночеству, но эта тишина отличалась от той, что сопровождала его в лесах и на равнинах. Там вокруг всегда существовала жизнь — скрытая в траве, воде, ветвях, ночных звуках. Здесь она словно остановилась далеко внизу и не стала подниматься дальше.

Последний участок пути оказался самым тяжёлым. Склон стал круче, воздух — сухим и горячим. Запах серы забивал дыхание, а каждый новый порыв сверху приносил такую волну жара, что приходилось прищуриваться и отворачивать лицо.

Горакхан продолжал подниматься. Иногда он останавливался, чтобы перевести дыхание и посмотреть вниз. Дорога, по которой он пришёл, давно исчезла. Далёкие равнины лежали под лёгкой дымкой, леса казались тёмными пятнами, а горные гряды тянулись до горизонта.