Измена. Не могу тебя отпустить

Галина Колоскова

Измена. Не могу тебя отпустить

Измена. Не могу тебя отпустить

Пролог

Часы показывают половину четвёртого утра. Веки — свинцовые, но пальцы помнят каждое движение. Пять часов я собирала таз и бедро парнишки, упавшего с мопеда. Кость слушалась. Конструкции встали на место с тихим, удовлетворяющим щелчком. Анестезиолог дал отмашку — стабилен.

Бросаю последний взгляд на подростка. Если бы родила вовремя, мой сын мог быть его возраста. Мысленно благодарю за волю к жизни.

Друга моего, камикадзе, тоже оперируют или уже закончили. У парня ушиб сердца, осложнённый воспалением наружной оболочки сердечной мышцы. Кровь в сердечной сумке. Он на грани между жизнью и смертью. И кардиохирург сегодня — Алексей. Мой муж. Лучший в городе. Наш главный козырь в ЦБ.

Я выхожу из операционной, скидываю окровавленный халат в жёлтый бак. Дрожь в ногах — от усталости, адреналинового отката. Нужно дойти до душевой. Смыть с себя липкий пот, запах стресса и чужих страданий. Но сначала — к шкафчику. У меня для Алексея чистый халат. Он всегда забывает заказать себе свежий после ночных, а потом ворчит, что все разобрали. Я взяла с собой, зная, что у нас обоих ночные смены.

Забота. Привычка. Любовь…

Иду по пустому, освещённому неоном коридору. Тишина в три часа ночи — особенная, звонкая. Слышен писк далёких мониторов, скрип колёс каталки где-то в самом конце. В ординаторской, куда я заглядываю, врачей нет. Дежурная медсестра говорит, хватая трубку телефона:

— Ольга Викторовна, вас в травму вызывают, новый поступ...

Смыкаю веки. Мне бы вздремнуть минут двадцать. Что за ночь сегодня? Перебиваю:

— Позже. Волков ещё в операционной?

— Вышел, буквально перед вами. Минут пять-десять назад. В мужскую душевую пошёл, наверное.

Киваю и иду туда. Сумка с халатом вдруг стала тяжёлой. Душевая за реанимацией. Мужская душевая. Иду через отделение реанимации, там тихо. Я толкаю дверь. Внутри влажно, пахнет хлоркой и мужским гелем для душа, которым пользуется Алексей.

За высокой пластиковой ширмой — свет. И звуки. Смех. Женский. Катерина… Анестезиолог, что была с ним на операции. Потом — его низкий голос, неразборчивый шёпот. Ещё смешок. Звук, от которого у меня кровь стынет в жилах, хотя мозг отказывается осознавать. Влажный, бесстыдный… Звук поцелуя.

Всё внутри замирает. Гул в ушах. Рука сама тянется, отодвигает ширму. Скрип.

Алексей стоит, прислонившись к шкафчику. Синий хирургический халат расстёгнут, под ним — майка. Волосы взъерошены. Он держит за запястье Катерину. Она — в халате, но он сдвинут с плеча, и стоит вплотную к нему. Она видит меня первой. Не отскакивает. Не пугается. Холодные, зелёные, как у кошки глаза — встречаются с моими. В уголках полных губ дрожит улыбка.

Алексей оборачивается. Его лицо белеет.

— Оля?..

Я не могу издать ни звука. Горло сжалось.

— Оля, ты не так поняла! — Он отпускает её руку, делает шаг ко мне. Бормочет нелепые оправдания: — Мы просто... разряжались после операции. Говорили.

— В душевой? — хриплю пересохшим горлом. — Говорили? С твоей рукой на ней?

Катерина нарочито медленно поправляет халат на плече.

— Ольга Викторовна, какая может быть ревность?.. — говорит она спокойно, почти снисходительно. — Мы все на нервах. Алексей Игоревич помог мне снять стресс. Как коллега.

От намёка на поддержку «коллеги» темнеет в глазах.

— Молчи, — шиплю я ей. Смотрю на него: — Ты. С ней. Здесь.

— Мы разговаривали! — выдаёт он глупость за глупостью. — Обсуждали тактику! Сложная была операция, ты же понимаешь...

— В душевой?! — вопрос гремит в пустой раздевалке. — Вы в мужской душевой в три часа ночи тактику обсуждаете?! Или, может, анатомию? Сердечную мышцу на практике изучали?!

— Ольга Викторовна, что вы!.. — Катерина пытается изобразить испуг. — Я зашла спросить у Алексея Игоревича про послеоперационные назначения...

Муж цепляется за её слова:

— Она зашла попросить совета! А я устал, голова не варит...

— И развязал халат? Чтобы голова лучше работала?

Не всем тут плохо, как мне. У Кати вырывается смешок. Один звук. Как щелчок по нерву.

— Ой, не драматизируйте. Ничего такого не было. Поговорили и всё! — Она смотрит на Алексея. — Правда, Лёш?

Это «Лёш»... Так его называю я. Только я! Или... уже нет.

Алексей будто просыпается.

— КАТЯ! — рявкает он на неё. — Заткнись!

Но уже поздно. Его «Катя» и её «Лёш» — висят в воздухе, как приговор.

Участвовать дольше в этом фарсе не стану. Для меня всё понятно. С силой швыряю в него свёрток с чистым халатом. Он отскакивает от груди и падает в лужу на полу.

Муж пытается ухватить меня за руку:

— Оля, подожди!

Успеваю шагнуть назад.

— Отвали!

Разворачиваюсь и выхожу в коридор. Дверь захлопывается за спиной. Опираюсь о стену. Дышать совершенно нечем. Сердце колотится так, что кажется, вот-вот лопнет. Слышу, как за дверью он кричит на неё: «Что ты делаешь, дура?!» А она спокойно отвечает: «Успокойся. Всё равно она всё поняла».

Меня тошнит. Зажимаю рот ладонью, втягиваю воздух через ноздри. Не хватало расклеиться прямо сейчас. Только не здесь! Пытаюсь идти на дрожащих ногах.

За дверью шаги. Он выскакивает в коридор.

— Ольга! Выслушай! Это ничего не значило! Она для меня никто!

Оборачиваюсь. Вижу его растерянное, виноватое лицо. И за его спиной — её. Катя стоит в дверях душевой, опёршись плечом о косяк. Смотрит на нас обоих, как на интересный клинический случай.

— Она никто, — повторяю я. — А я кто для тебя? Дура, десять лет верившая в «золотую пару»?

— Ты моя жена! — Он снова пытается схватить мою руку. Я отшатываюсь. Рычу, стиснув зубы:

— Была. Отстань! Слышишь?! — злой взгляд сверлит растерянное лицо. —Завтра поговорим в присутствии адвоката. А сейчас — не подходи! Знать тебя больше не хочу.

Из ординаторской появляется медсестра. Любопытные глаза округляются при виде нашей сцены. Не часто увидишь такое зрелище. Всегда спокойная, как удав, хирург-травматолог готова вцепиться в горло лучшего кардиохирурга. Она тараторит, не зная, куда девать взгляд.

— Ольга Викторовна... извините. В приёмный доставили женщину, падение с лестницы. Открытый перелом голени, возможна травма спины. Без вас никак...

Мир с щелчком встаёт на место. Кривое, перекошенное, но место. Здесь есть боль, которую я могу понять. Которую могу починить.

— Сейчас, — говорю ровным, вдруг прорезавшимся голосом. — Готовьте перевязочную. Рентген.

Иду за медсестрой, не оглядываясь на предателей. На него, который тянет ко мне руки. На неё, которая смотрит мне вслед с ядовитой полуулыбкой.

Отрешаюсь от мира душевной боли. Спешу в приёмный покой. Дышу глубоко, со счётом. Мои руки — идеальные инструменты. Они не должны дрожать. В приёмном ждёт пациентка, которой больно и страшно. Она больше всех нуждается в моём ясном уме и твёрдой руке.

Всё остальное — душевую, смех соперницы, поцелуй — закрываю за крепким хирургическим швом. Пока. Но шов — не значит зажило.

Он думает, ему сойдёт с рук эта интрижка. Она считает, что победила. Они оба ошибаются. Я не сломаюсь. Прооперирую и залечу смертельно раненую душу, как самую сложную травму. А потом посмотрим, кто кого.

Дверь в приёмный покой открывается. На каталке — бледная женщина, сжимает зубы от боли, но видит меня и в испуганных глазах вспыхивает надежда.

— Доктор...— шепчут искусанные в кровь губы.

Улыбаюсь, ободряю, насколько могу:

— Сейчас всё будет, — уверяю я и начинаю осмотр.

Где-то на краю сознания уже зреет другой план. Не медицинский. План мести. Точной, хирургической, безжалостной! И первым пунктом в нём: ни за что не показывать им, как мне больно.

Глава 1

Утро режет глаза ярким жёлтым светом. Я не спала. Совсем. Сначала была та женщина с переломом — долгая, кропотливая работа, пока не стало светло за окном. Потом — бумаги. Потом — просто сидела в своём кабинете и смотрела на стену. Картинка из душевой прокручивалась заново. Снова и снова. Его расстёгнутый халат. Её спокойная, наглая улыбка. Его паническое: «Оля!»

Раздевалка отдела травматологии. Я вхожу — и разговор трёх медсестёр у шкафчиков обрывается на полуслове. Резко. Тишина становится густой, липкой. Они смотрят в пол, на свои тапочки, куда угодно, только не на меня.

— Доброе утро, — голос звучит хрипло от бессонницы.

— Доброе... Ольга Викторовна, — бормочет старшая, Татьяна Петровна. Остальные две шепчутся, бросая на меня быстрые, жадные взгляды. Я слышу обрывки: «...в четыре утра... весь этаж слышал... Катерина-то ведь...».

Прислоняюсь лбом к холодному металлу шкафчика. Закрываю глаза. Глубокий вдох. Выдох. «Соберись. Они ждут. Пациенты ждут».

Мой халат пахнет больничным стиральным порошком. Чистый, крахмальный. Маска для лица. Я надеваю его как доспехи. Сегодня они мне понадобятся. Завязываю пояс. Смотрю на себя в зеркальце на дверце. Под глазами — сероватые тени. Лицо осунулось. Но взгляд должен быть твёрдым. Поправляю волосы, собираю их в тугой пучок. Готово.

Я показательно громко захлопываю дверцу своего шкафчика. Звонкий звук заставляет их вздрогнуть. Они умолкают. Прохожу мимо, чувствуя, как их взгляды буквально прожигают мне спину. Отлично! Значит, все уже в курсе. История разлетелась по больнице со скоростью внутрибольничной инфекции. «Золотая пара» дала трещину.

Гордо вскидываю голову, выпрямляю спину. Я должна снова стать доктором Захаровой. Спрятать за бронёй Ольгу, которой вчера разбили сердце. Кривлю губы в ухмылке. Приказываю себе в мыслях: «Тебе это по силам!»— и шагаю вперёд.

— Есть какие-то вопросы по работе? — спрашиваю на выходе, не оборачиваясь.

— Нет-нет, всё в порядке, Ольга Викторовна, — быстро отвечает Татьяна.

— Тогда нечего тут толпиться. На рабочих местах к восьми должны быть все. У нас полный стационар.

В коридоре — обычная утренняя суета. Санитарки везут каталки с бельём. Ординаторы бегут с историями болезней. Но я ловлю на себе слишком много взглядов. Быстрых, украдкой. Кто-то смотрит с сочувствием. Кто-то — со скрытым любопытством: «Интересно, как она себя поведёт?» А кто-то — я это чувствую кожей — с плохо скрытым злорадством. Зависть — отличное горючее для сплетен.

Хирург из отделения гнойной хирургии кивает мне с выражением товарищеского понимания, мол, «бывает». Я делаю вид, что не замечаю.

Иду с прямой спиной в ординаторскую, чтобы взять список пациентов. Из-за угла, из отделения кардиохирургии, появляется Алексей. Выглядит так, будто тоже не спал. Тёмные круги под глазами, небритое лицо. Он целенаправленно идёт ко мне, перекрывая путь.

— Оля. Надо поговорить.

Пытаюсь его обойти. Он делает шаг в сторону, блокируя меня.

— Отстань. У меня обход.

— Пожалуйста! — он хватает меня за рукав. Его пальцы сжимают ткань. — Ты должна выслушать. Она сама бросилась мне на шею, в тот самый момент, когда ты вошла! Я её оттолкнул! Клянусь!

Я медленно перевожу взгляд с его руки на его лицо. На эти знакомые черты, которые сейчас кажутся такими чужими и жалкими.

— Твой халат, Алексей, был расстёгнут на все пуговицы, — говорю тихо, но так, что каждое слово отлично слышно. — И ты держал её за руку. Не отталкивал. Держал. Молчи. У меня через десять минут важный консилиум. У меня нет ни сил, ни желания слушать твои оправдания.

Я пытаюсь вырвать рукав. Он не отпускает.

— Это ничего не значит! Я был в стрессе, не думал! Она меня спровоцировала, она вечно заигрывает!!

— В стрессе? — я фыркаю. — Алексей, мы оба хирурги. Стресс — наша рабочая среда. Он не оправдывает то, что ты делаешь в душевой с подчинённой. Молчи!

Я резко дёргаю руку. Он отпускает. В его глазах — растерянность и злость. Он привык, что я его слушаю. Что я понимаю. Теперь — нет.

— Ты что, всё серьёзно? Мы же десять лет вместе! Из-за какой-то... — он не успевает договорить.

— Да! — обрываю я. — Всё серьёзно! — Во мне что-то срывается с тормозов. — Меня не интересует, кто кого провоцировал! Меня интересует, что ты, мой муж, был в три часа ночи в душевой с другой женщиной! Всё остальное — детали, которые меня не касаются. Отстань. Поговорим вечером. Через адвокатов. А теперь — прочь с дороги!

Обхожу его и иду дальше, не оглядываясь. Спиной чувствую его взгляд. Ненавижу себя за то, что этот взгляд всё ещё может причинять боль.

Я вхожу в ординаторскую, хлопнув дверью. Сердце колотится где-то в горле. Опираюсь о стол, чтобы не тряслись руки. Беру стопку историй болезней. Смотрю в список. Первым пунктом — консилиум в палате №314. Множественная травма. Вот он, мой спасительный круг. Чужая боль, которую, в отличие от собственной, я умею отлично чинить!

Глава 2

Консилиум в палате. Спёртый воздух пахнет лекарствами и напряжением. Здесь главный травматолог, нейрохирург, реаниматолог, заведующий терапевтическим отделением Матвей Сергеевич и… Дмитрий Орлов, хирург-ортопед, звезда, не желающая менять на Москву наш город. Его я вижу редко, он больше по плановым сложным случаям. Блестящий специалист и возгордившийся, высокомерный нарцисс с золотыми руками.

Пациент — мужчина пятидесяти лет, попал под колёса грузовика. Состояние тяжелейшее: открытый оскольчатый перелом бедра, разрыв селезёнки, ушиб лёгкого, сотрясение мозга. Нужно выработать тактику: что оперировать первым, как минимизировать риски.

Я показываю на свои снимки, объясняю про перелом.

— ...кость раздроблена, острый край в сантиметре от бедренной артерии. Любое неосторожное движение — массивное кровотечение. Моё предложение: начать с фиксации бедра, параллельно готовя к лапароскопии на предмет селезёнки.

Заведующий терапевтическим отделением, Матвей Сергеевич, человек ворчливый и консервативный, качает головой.

— Слишком рискованно, Захарова. У пациента падает гемоглобин. В первую очередь — разрыв селезёнки! Его нужно исключить или ушить, а потом уже ваши кости.

— Если мы начнём с живота, — возражаю я, стараясь, чтобы голос не дрожал, — при транспортировке, при перекладывании, этот осколок может прорезать артерию. Он умрёт на операционном столе от кровопотери, даже если мы успеем с селезёнкой.

— Вы драматизируете, — бурчит Матвей Сергеевич. — Ваша тактика ставит под удар всю последовательность. И кто будет делать? Такие переломы — ювелирная работа!

Я чувствую, как на меня смотрят. Все помнят про вчерашний скандал. Ищут, дрогну ли я? Сломаюсь ли? В горле ком. Я устала. Мне больно. И этот старый козёл пользуется моментом.

Я открываю рот, чтобы ответить, но меня опережает спокойный, немного глуховатый голос.

— Позвольте мне как ортопеду взглянуть на снимки.

Все поворачиваются. Дмитрий Орлов сидит, откинувшись на стуле, с невозмутимым лицом. Он берёт мои рентгенограммы, подносит к свету, изучает долго и молча.

— Матвей Сергеевич, — говорит он наконец, сухо, без эмоций. — Осколок, на который указывает Захарова, расположен под критическим углом. Данные ангиографии, которые я успел посмотреть перед консилиумом, показывают спазм артерии в этом месте. При манипуляциях спазм может сняться. И тогда — сильное кровотечение. Коллега права. Фиксация — первостепенна! — Он кладёт снимки на стол. — Что касается техники… Такие операции я провожу. Высокомерный взгляд мельком скользнул по мне. Могу взять на себя, если отделение травматологии предоставит ассистента.

Он говорит сухо, по-деловому. Без эмоций. Неоспоримо. Это не защита меня. Это защита пациента. Но для всех в этой комнате это звучит как поддержка.

Матвей Сергеевич хмыкает, отступая. Никто не хочет спорить с человеком, считающим себя Богом хирургии.

— Ну, если Орлов подтверждает... Ладно. Действуйте по вашей схеме!

Консилиум заканчивается. Я собираю бумаги. Руки слегка дрожат — от злости, от облегчения. Операции сегодня вечером. Ассистировать буду я. Когда все расходятся, Орлов задерживается на секунду рядом.

— Хорошо аргументировали, — говорит высокомерный циник, глядя не на меня, а в окно. — Жду вас в шестой операционной в восемнадцать ноль-ноль. Будет сложно.

Он кивает и уходит, не дожидаясь ответа. Ни намёка на сочувствие, на разговоры о вчерашнем. Только работа. Такая позиция сейчас — бесценна.

Я выхожу из палаты. В груди странное чувство. С одной стороны — горечь и пустота. С другой — слабая, но точка опоры. Кто-то в этой больнице видит во мне не «жертву измены Волкова», а хирурга Захарову. И этот кто-то — эгоист Дмитрий Орлов.

Весь день проходит в напряжённом ритме. Осмотры, перевязки, консультации. Я щедро поливаю свою боль работой. Сослуживцы постепенно перестают глазеть — появляются новые темы для обсуждения. Кажется, худшее позади.

Перед самым уходом, уже ближе к вечеру, я заглядываю в палату к той самой женщине с переломом голени — Надежде Семёновне. Её прооперировали ночью, сейчас она в гипсе.

— Как себя чувствуете? — спрашиваю, проверяя пульс на стопе.

— Терпимо, доктор, спасибо вам, — слабо улыбается она. — Только вот что-то... жжёт внутри, под гипсом. И голова кружится, когда встаю.

Я настораживаюсь. Жжение может быть признаком воспаления, а головокружение... Просматриваю её назначения в компьютере. Всё вроде в порядке: антибиотики, обезболивающие. Но что-то меня смущает. Я открываю историю её болезни, чтобы проверить дозировку.

И замираю.

В графе «Аллергологический анамнез» чьей-то рукой дописано: «Нет данных». А я чётко помню, что вчера, при поступлении, она сама мне говорила, сквозь слёзы от боли: «Доктор, только не пенициллин, у меня на него жуткая крапивница была». И я лично внесла это в её электронную карту, выделив красным. Более того, назначенный ей антибиотик как раз из пенициллинового ряда.

Кровь стынет в жилах. Это не ошибка! Это нельзя сделать случайно. Кто-то вошёл в систему под моим логином? Или, имея доступ... изменил запись? Убрал противопоказание? Если бы я не зашла, не поговорила с пациенткой... Её бы кололи этим препаратом. Аллергическая реакция, отёк, анафилактический шок... на фоне тяжёлой травмы это могло бы кончиться очень плохо! И виновата была бы я — как лечащий врач, не изучивший анамнез. Вчера — подменённый снимок у бабушки Мухиной. Сегодня — стёртая аллергия у Надежды Семёновны. Слишком много «случайностей» за сутки. Я меняю назначение, вношу аллергию снова, ставлю галочку о неотложном изменении.

Вот, значит, как!.. Кто-то пытается подставить меня, сделать так, чтобы я совершила роковую ошибку.

Выхожу из палаты. Коридор больницы кажется вдруг враждебным. Каждый шорох, каждый взгляд — угроза.

«Хорошо, — думаю я, глядя на замигавший огонёк вызова в дальнем конце коридора, — ты хочешь играть в больничные игры? Отлично! Но правила отныне устанавливаю я. И первое правило: никогда не трогать моих пациентов. За такое я уничтожу!»

А для этого нужно вычислить, кто это сделал.

Мне нужны доказательства. Необходимо проверить: кто, кроме меня, имел доступ к карте Надежды Семёновны сегодня днём. И первой в списке подозреваемых, конечно же, стоит Катерина. Анестезиолог, у которой есть доступ ко всем медицинским записям и которая сегодня была в нашем корпусе «на консультации».

Завтра первым делом я отправлю запрос в IT-отдел. А сейчас... сейчас я пойду домой. В тот пустой, холодный дом, который уже не является домом. Но сначала я зайду в кабинет и проверю журнал посещений палат. Вдруг мне повезёт.

В груди странное чувство. С одной стороны — горечь и пустота. С другой — слабая, но точка опоры. Кто-то в этой больнице видит во мне не «жертву измены Волкова», а хирурга Захарову. И этот кто-то — Дмитрий Орлов.

Но точку опоры тут же пытаются выбить. Мимо меня размашисто и уверенно проходит Катерина. Она идёт в сторону кардиохирургии. Увидев меня, не опускает глаза, не смущается. Наоборот, замедляет шаг. Её взгляд скользит по мне — оценивающе, холодно. На пухлых губах появляется едва уловимая улыбка. Она ничего не говорит. Улыбается и проходит дальше.

Эта улыбка впивается в меня, как заноза. Она не собирается прятаться. Не собирается делать вид, что ничего не было. Она наслаждается. И это страшнее любой истерики.

Я захожу в свой кабинет, закрываю дверь. Прислоняюсь к ней спиной. Вечером сложная операция. Нужны собранность и точность. А внутри — ураган из боли, гнева и теперь ещё этой… наглой улыбки.

Подхожу к столу, сажусь, открываю историю болезни Михаила. Нужно продумать каждый шаг. Но перед глазами всё время стоит её уверенное лицо.

«Хорошо, — думаю я, вглядываясь в строчки диагнозов. — У тебя есть наглость. У меня есть скальпель и десять лет безупречного стажа. Посмотрим, кто кого перехитрит в этих стенах. Начнём с того, что я блестяще отработаю эту операцию. На консилиуме ты не присутствовала. Но уверена, новость о том, что Орлов и Захарова будут работать вместе, дойдёт до тебя быстро. Интересно, какое у тебя будет выражение лица?»

Но сначала нужно пережить этот день. И выдержать первую совместную операцию с человеком, который ставит себя выше всех.

Глава 3

Я толкаю дверь в ординаторскую травматологии. Не покидает ощущение, будто в глаза песок насыпали, и голова словно налита свинцом. Я не спала эту ночь. Вчерашняя операция с Орловым прошла идеально, но после неё было слишком тихо. Я ворочалась на жёсткой раскладушке, и картинка из душевой вставала перед глазами снова и снова. Его расстёгнутый халат. Её спокойная улыбка. Всегда считала, что меня минует чаша измены. Неужели Алексей мог настолько хорошо маскироваться? Прогоняю мысли о нём из головы, но вырвать воспоминания из сердца пока не получается. Горько вздыхаю. Если бы не любила мужа так сильно, не было бы настолько больно.

Мне нужен кофе. Крепкий и горький. Но едва переступаю порог ординаторской, останавливаюсь.

В небольшой комнате непривычно многолюдно, шумно и пахнет… сладко. Ванилью и сливками. Не лекарствами.

В центре комнаты, на столе, стоит огромный торт из дорогой кондитерской неподалёку от клиники. А рядом со сладостью — Катерина. В безупречно чистом халате, с безупречным макияжем на лице. Она грациозно нарезает торт и раздаёт куски медсёстрам и ординаторам.

— Не стесняйтесь, коллеги! — тонкий голосок звенит колокольчиком. — Все мы здесь устаём. Особенно после ночных смен. Нужно себя любить и баловать!

Она улыбается во всю ширину губ. Младшие медсёстры берут торт, краснея от такого внимания. Ординатор Костя, что всегда ходит за мной как привязанный, смотрит на Катю, разинув рот. Она свежа. Хороша собой. Сияет. Как будто не было ни душевой, ни скандала. Мне стыдно от повышенного внимания коллег, а ей совершенно всё равно! Или даже напротив, нравится статус любовницы заведующего кардиохирургии.

Замираю с пустой кружкой в руке. Она поворачивает голову. Зелёные глаза находят меня. И… ничего не происходит. Ни испуга, ни вызова, ни даже презрения. В её глазах — полная пустота. Словно смотрит на отодвинутый в сторону стул или на пятно на стене за моей головой. Она плавно отводит взгляд и говорит хирургической медсестре:

— Вам, Машенька, большую кремовую розочку! Вы у нас самая трудолюбивая!

Холодный ком подкатывает к горлу. Она не просто игнорирует меня. Она стирает меня на глазах младшего персонала. Демонстративно. Показывает всем, что Ольга Захарова — пустое место. А она, Катерина, — щедрая королева, снизошедшая до простых смертных! И на это покупаются. Все улыбаются. Даже Татьяна, старшая медсестра, уже доедает свой кусок, кивая Катерине с благодарностью.

Я разворачиваюсь и выхожу в коридор. Кофе рядом с ними противен. Иду на обход. Мне нужно к своим пациентам. К реальной боли, которую я понимаю.

Первый в списке — пенсионер Дедекин, палата 302. Перелом шейки бедра. Операция через два дня. Нужно уточнить анамнез перед консилиумом. Захожу, киваю ему, беру планшет с его электронной картой.

— Как самочувствие, Николай Петрович? Давление не скачет?

— Да вроде ничего, доктор… Только сердце пошаливает, как обычно.

Я открываю раздел «Рекомендации анестезиолога». Должна быть пометка о его сердечной недостаточности. Моя пометка. Я её вчера внесла.

Но её нет.

Вместо неё — аккуратный список препаратов для предоперационной подготовки. Стандартный. И в середине списка — препарат, который категорически нельзя при его диагнозе. Он может вызвать резкий спад давления, аритмию, коллапс.

У меня перехватывает дыхание. Я открываю историю изменений. Последняя правка — сегодня, 7:45 утра. Логин: «Katerina_Anez».

Она зашла сюда утром. «Готовила» его к анестезии. «Случайно» стёрла моё жизненно важное предупреждение. И «случайно» вписала опасный препарат.