Рожденный в 77-м: Осколки 90-х

Глава 5. Рабочие будни, вызов у забора и крах мечты

Во время каникул особо заняться в Якутске было нечем, и тут моё свободное время приняло совершенно неожиданный оборот. Меня позвал подработать Чука — тот самый второгодник, который когда-то в первом классе в составе троицы разбил мне нос в школьном дворе. Оказалось, у Чуки в торговле крутилась вся семья: мама работала продавцом в городском продуктовом магазине, папа был там грузчиком, и старший брат вкалывал на той же должности. В итоге мы с Чукой в свободное время превратились в полноценную рабочую силу. Нам, малолетним пацанам, взрослые спокойно доверяли разгружать тяжелые машины со снабжением. Мы слаженно, в четыре руки вытаскивали из кузовов лотки со свежим горячим хлебом и тяжелые коробки с повидлом.

Сердобольный персонал магазина, видя наши старания, постоянно пытался подкормить нас или сунуть что-нибудь вкусное за работу. Продавщицы заговорщически подмигивали и шептали: «Берите, пацаны, не бойтесь! Всё равно на бой и усушку спишем». Но у нас с Чукой был свой кодекс чести — мы были гордыми, честными советскими детьми и никогда ничего чужого без спроса не брали. Наотрез отказывались. Как-то раз, вытаскивая из машины очередную партию выпечки, я не удержал лоток. Одна пышная булка хлеба выскочила и с глухим шлепком упала прямо в грязную лужу. Я очень расстроился — для меня, воспитанного в уважении к труду, это была настоящая катастрофа. Но опытный взрослый грузчик, наблюдавший за мной, лишь добродушно хмыкнул. Он подошел, поднял булку, тщательно отряхнул её от грязи рукой, поставил на подоконник поближе к горячей батарее и спокойно сказал:— Да ладно тебе, не расстраивайся. Сейчас высохнет — и продадим. Всё равно кто-нибудь купит.

И ведь продавали. Люди, приходя в магазин, всегда проверяли хлеб на мягкость специальной металлической ложкой на веревочке или просто руками. Но часто бывало так, что к вечеру на прилавке оставалась одна-единственная, последняя булка. Она могла быть твердой как камень, заветренной или немного испачканной в процессе транспортировки, но деваться покупателям было некуда — люди покорно забирали и её.

После этого опыта в магазине я, когда сам ходил за покупками, осматривал каждую булку хлеба с дотошностью заправского криминалиста. Впрочем, была одна вещь, перед которой пасовала любая брезгливость. Когда мне везло купить свежую, еще горячую булку белого, донести её до дома в первозданном виде было выше моих мальчишеских сил. Пока я шел до подъезда, я просто откусывал эту хрустящую корку, жадно жуя её прямо на ходу, и она бережно, методично обгрызалась зубами по всему периметру. Домой хлеб являлся знатно обглоданным, но мама за это никогда не ругала — ведь так делали практически все дети в Советском Союзе. Это был наш негласный закон.

Вообще, этот наш бесплатный, честный труд в магазине был частью общей пионерской закалки. В нашей крови тогда сидело незыблемое правило: помогать старшим безо всякой задней мысли. Мы не просто уступали места в автобусах, но и регулярно дотаскивали пожилым людям тяжелые матерчатые сумки до самой двери — у нас так было заведено. Правда, порой эта детская безотказность граничила с принаглостью. Помню случай, когда одна ушлая дворовая бабуля, заприметив мою готовность помочь, не постеснялась и попросила зайти к ней домой, чтобы я на совесть выхлопал ей ковер.

Эта же привычка помогать боком выходила мне в самом магазине. Ещё до всякой талонной системы бывало так, что дефицитную колбасу продавали строго в одни руки — существовал жесткий лимит на человека. Стоило мне прийти в отдел за хлебом, как меня тут же перехватывала какая-нибудь незнакомая тетя из хвоста бесконечной очереди. Видя безотказного пацана, она просила постоять с ней ради лишнего куска. И я послушно стоял часа по два. Когда очередь подходила, она покупала положенные килограммы колбасы — на себя и «на меня». Потом говорила «спасибо», и я уходил домой. Я помогал всем вокруг бесплатно, тратя часы своего детства.

Начало восьмидесятых принесло в Якутск жесткую талонную систему — большая часть базовых продуктов выдавалась строго по карточкам: мясо, сахар, сгущенное молоко, водка.

Из сладостей на нашу семью приходилось, к примеру, четыре банки сгущенного молока в месяц. Для нас это было не просто молоко, а неимоверная, запредельная сладость! До этого-то мы конфет особо не видели: мазали кусок хлеба сливочным маслом, густо посыпали сверху сахаром — вот тебе и всё пирожное. А в Улан-Удэ резали свежий огурец, сыпали на него сахар и ели. Нам казалось, что это самый настоящий арбуз! На Севере огурцы и арбузы вообще не продавались, мы их привозили из Улан-Удэ или Москвы. Поэтому, если кто-то возвращался из столицы, то обязательно, надрываясь, тащил домой дефицитные московские сервелаты и огромный, зеленый арбуз.

Одну банку сгущенки мы железно хранили на случай праздников — чтобы испечь торт «Наполеон». Оставшиеся съедали. Мы с отчимом наливали по стакану воды и за раз съедали по банке целиком. Мама в наших марафонах не участвовала — съедала от силы четверть, закрывала жестянку крышкой и строго-настрого запрещала нам к ней прикасаться. Но я стабильно через день тайно пробирался к холодильнику и съедал по одной чайной ложке прямо из маминой консервной банки...

Вообще, талоны в нашей семье распределялись строго. Моя мама с отчимом вели трезвый образ жизни, но у нас в шкафу всегда, на всякий случай, дежурно стояли две бутылки «беленькой». В те годы водка была самой надежной и твердой валютой в стране. Если нужно было срочно решить сложный вопрос по сантехнике или электрике, приглашенные мастера никогда не просили денег — с ними всегда рассчитывались водкой.

Оставшиеся талоны на алкоголь мама обычно меняла у знакомых на мясные карточки. Но маме катастрофически не везло: каждый раз, возвращаясь из магазина, она возмущалась, что продавцы в мясном отделе ей снова навешали одних голых костей. Как-то раз, зная, что я постоянно кручусь подработкой в магазине и знаю весь здешний персонал, она обреченно вздохнула:— Юлик, ты там всё время тусуешься, знаешь всех... На, сходи ты за мясом. — И протянула мне четыре талона.

Я пошел в магазин. И назад принес ровно четыре килограмма чистейшей, идеальной говяжьей мякоти — ни единой косточки! Мама радовалась как ребенок. Она взахлеб строила планы: «Ой, сколько мы пельменей накрутим! Сделаем настоящих бурятских поз!». Я радовался вместе с ней, и внутри меня распирала дикая, законная гордость за то, что я так круто пригодился своей семье. Правда, очень скоро я об этой гордости сильно пожалел — мама быстро сообразила, что к чему, и отныне поход за продуктами стал моей официальной, тяжелой домашней обязанностью.

Самым страшным кошмаром было задание купить сметану перед большими праздниками — Новым годом или 8 Марта. Это был настоящий северный квест. Народ шел занимать очередь к дверям магазина с шести часов утра. А на дворе стоял лютый декабрь, мороз давил под минус 51 градус! Чтобы не превратиться в ледышки, люди прямо на заснеженной улице во дворе магазина жгли костёр. Мужчины караулили место в цепочке, пока женщины, за которыми они занимали, уходили на время греться в ближайшие подъезды. К моменту открытия магазина на улице образовывалась гигантская, злая толпа. В этих бесконечных очередях люди быстро зверели от холода и давки: постоянно вспыхивала ругань, доходило до жестких драк. Особенно страшно было проходить мимо вино-водочных отделов — там взрослые мужики в ушанках из-за дефицитных бутылок дрались просто насмерть, в кровь.

Один поход за сметаной я запомнил на всю жизнь. Магазин был забит людьми так, что дышать было нечем. Отстояв внутри душного зала больше часа, я вдруг почувствовал, что мне становится очень плохо. Перед глазами поплыли черные круги, у меня начало стремительно пропадать зрение. В ушах зазвенело, накатило четкое ощущение, что я прямо сейчас рухну на кафельный пол и потеряю сознание. А впереди меня стояло еще как минимум десять человек... Собрав последние силы, я повернулся к стоявшей рядом незнакомой женщине и тихо описал свое состояние. Женщина оказалась боевой. Она моментально оценила мой бледный вид и на весь магазин истошно закричала:— Люди! Запомните нас с мальчиком! Мы сейчас выйдем подышать, а потом вернемся без очереди, ему плохо!

Она бережно вывела меня на крыльцо. Едва в лёгкие хлынул чистый якутский мороз, мне с первого же вдоха стало легче. Голова прояснилась. Через несколько минут мы вернулись обратно в душный магазин, и, к моему удивлению, огромная, уставшая толпа молча и покорно расступилась, пропустив нас с ней вперед без единого злого слова. Что самое интересное — я ведь вполне мог регулярно пользоваться своими знакомствами с грузчиками и заходить за любым дефицитом с заднего, служебного хода. Но мне было дико, невыносимо стыдно это делать. Я не хотел быть «блатным». Я предпочитал честно стоять как все обычные люди в общей очереди, где у многих бабушек в руках были даже специальные складные деревянные стульчики, чтобы хоть как-то пережить эти изнурительные часы...

Когда наступали холода, развлечения переносились в тесную квартиру. Мой отчим купил домой шикарный настольный хоккей — предел мечтаний любого советского пацана. И это были, пожалуй, самые классные, азартные времена. Отчим подошел к делу серьезно: он сам часами тренировался на кухонном столе, потому что у них на работе с коллегами было принято рубиться в этот же хоккей по-взрослому — на реальные деньги. Меня он обучил всем тонкостям и фишкам. Он показал, как крутить металлические штыри, как ловить шайбу на крюк клюшки, как делать резкие щелчки из-за ворот и пасовать в касание. Мы тренировались с ним каждый вечер до мозолей на пальцах. В итоге мы с ним заиграли на таком профессиональном уровне, что наши матчи можно было без стыда транслировать в прямом эфире по Телевидению. На пластиковом поле кипели такие нешуточные страсти, перед которыми блекли любые канадские суперсерии, а грохот маленькой пластиковой шайбы о борта заглушал даже звуки нашего старого телевизора.

В те же долгие зимние вечера я окончательно перерос детскую периодику. На смену старым журналам в моей комнате пришли стопки культового «Юного техника», над сложными схемами, чертежами и изобретениями из которого я мог сидеть часами, мечтая собрать что-нибудь эдакое. Мамины журналы меня уже мало интересовали — я был полностью поглощен миром прикладной науки.

Но если на улице и в магазине мне удавалось находить общий язык с людьми, то в школе в четвёртом классе тучи надо мной начали стремительно сгущаться. Мой авторитет лидера оставался непререкаемым, однако с Алексом, моим лучшим школьным другом, динамика становилась всё более сложной. Мы периодически обменивались короткими ударами на переменах — не дрались в полную силу, а словно прощупывали друг друга. Возможно, Алекс втайне хотел переиграть меня, подняв свой статус в глазах пацанов. До сих пор не знаю, что им двигало, но в один из дней он официально вызвал меня на бой за школьным забором. «Раз на раз».

Когда мы вышли на задний двор, меня поразило и ранило до глубины души то, как моментально раскололся наш класс. Одноклассники начали азартно занимать стороны. Те парни, от которых я ждал безоговорочной поддержки, вдруг сделали шаг назад и встали за спиной Алекса. Даже Чука — второгодник, с которым мы еще недавно честно вкалывали в магазине, предал меня и ушел к Алексу. Зато другие ребята, от которых я вообще ничего не ждал, неожиданно выстроились за моей спиной. Другой хмурый второгодник молча встал рядом со мной, готовый держать тыл. Алекс жаждал этой драки. Он стоял напротив и деловито, как чужой человек, обговаривал с одноклассниками уличные правила: до какой крови деремся — до первой или пока соперник не сдастся? Пинаем ногами лежачего или работаем только на кулаках?

Мне было дико обидно. Мой лучший друг, человек, с которым мы делили электронную игру «Ну, погоди!», крутили диафильмы на простыне и тайком подсаживали друг друга у окон девчоночьего медосмотра, сейчас стоял в кругу толпы и хладнокровно обсуждал, как именно он будет меня бить. Я смотрел на этот живой коридор из одноклассников, который жаждал зрелища и крови, и внутри меня что-то окончательно перегорело. Когда круг замкнулся и Алекс встал в стойку, я просто опустил руки. Посмотрел ему прямо в глаза и твердо сказал:— Алекс, я драться с тобой не буду. Ты мой друг. Но если ты так сильно хочешь этой драки — бей первым. Тогда подеремся.

Наступила звенящая тишина. Толпа вокруг замерла, ожидая удара. Мы стояли друг против друга, разделенные полуметром ледяного воздуха, минут десять. Алекс держал кулаки, пристально вглядываясь в мое лицо, пока в его глазах наконец не растаяла эта глупая уличная спесь. Он медленно опустил руки, тяжело вздохнул и тихо ответил:— Да ты тоже мой друг... Я не буду бить первым.

На этом всё и закончилось. Толпа разочарованно загудела и начала расходиться. Мы отстояли свою дружбу перед лицом всей школы, доказав, что пацанская верность весит больше, чем дешевый дворовый авторитет.

В этот же период моя семейная жизнь закрутилась в новом ритме — у мамы и отчима родилась моя маленькая сестренка. В нашей кирпичной двушке стало нестерпимо тесно. Мама начала активно искать объявления об обмене жилья: у нас была двухкомнатная квартира, у отчима — холостяцкая однушка, и они пытались объединить этот нехитрый советский капитал в одну большую площадь. Семья росла, мир вокруг менялся, а меня впереди ждала та самая злополучная проверка «на вшивость».

Мы с Алексом к тому времени окончательно невзлюбили Антона — третьего мальчишку из нашей бывшей компании. Он казался навязчивым, постоянно надоедал, и мы искали повод подраться, но повода не было. И тогда я решил проверить его. Мы оказались с Антоном вдвоем в пустой школьной раздевалке. Я начал создавать имитацию, будто шарюсь по чужим карманам пальто и курток. Сам я ничего не брал, руки были чистыми, но я надеялся, что Антон соблазнится и подключится к «краже». К моему огромному удивлению, Антон не просто отказался — он начал горячо меня отговаривать, стыдить и просить перестать. Я уже внутренне устыдился, понял, что проверка окончена и Антон парень честный, как вдруг дверь с грохотом распахнулась.

На пороге стояла наша новая классная руководительница. Она нас почти не знала и с порога ледяным голосом объявила, что всё это время стояла за дверью и подслушивала наш разговор. Мои попытки объяснить, что это была всего лишь глупая проверка, разбились о глухую стену взрослого недоверия. Для нее всё было очевидно: мы оба воры, промышляющие в школьной раздевалке.

Нас поволокли в кабинет к завучу. Нас держали там под конвоем, пока в кабинет, задыхаясь от гнева, не влетела мама Антона. Она с порога устроила дикую истерику, крича на сына и рассказывая, какой честный у неё сын:— Я же тебе говорила! Не дружи с этой компанией! У нас дома всегда в серванте лежит 500 рублей, и наш сын ни копейки оттуда не взял, а теперь с этими ворами связался!

Нас никто не слушал. Оправдания о том, что из карманов ничего не пропало, тонули в криках взрослых. Нас официально признали малолетними преступниками. Я смотрел на бледного, перепуганного Антона и понял: пахнет детской комнатой милиции, ситуация патовая, из-за моей дурацкой затеи сейчас уничтожат парня, который ни в чем не виноват и вообще меня отговаривал. И тогда я принял решение, которое посчитал мужским. Я сделал шаг вперед и сказал:— Это я воровал. А Антон ни при чем. Он просто увидел и пытался меня отговорить.

Учителя и завуч с видимым облегчением ухватились за эту версию. Антона с плачущей матерью тут же отпустили. А меня оставили дожидаться мою маму. Меня вписали в какую-то страшную черную тетрадь учета, подробно задокументировав «преступление». Когда пришла моя мама, ей сухо объявили: в школе будет проведено экстренное собрание во всех классах, и если кто-то из учеников заявит, что у него в этот день пропали деньги, нашей семье придется вернуть их до копейки.

Мы шли домой с мамой в гробовом молчании. По дороге я пытался сказать ей правду, клялся, что ничего не брал, что это была глупая проверка… Но она мне не верила. В ее глазах горело глухое разочарование. На пороге квартиры она обернулась и отрезала:— Если хоть у кого-то в школе пропадут деньги, теперь будет понятно, как ты накопил свои 40 рублей. Я их конфискую.

Внутри у меня все захолодело. Я был на сто процентов уверен, что ни у кого ничего в тот день не пропадало, ведь я даже не прикоснулся к чужим вещам. Но на следующий день в школе нашлась одна крыса. Какой-то с параллели одноклассник, почуяв выгоду и общую травлю, заявил, что у него из кармана пропали 50 копеек. Мама молча вернула ему этот полтинник. А вечером пришла домой и выполнила угрозу — забрала у меня все мои честно заработанные мытьем бутылок 40 рублей.

Мечта о собственном подростковом «Орлёнке», на который я долго и упорно копил каждую копейку со второго класса, накрылась медным тазом. Это была полная катастрофа. Первый мой велосипед когда-то отобрали уличные хулиганы, оставив в руках один только открученный руль. Второй, гоночный шоссейник, в щепки раскатали и сломали дворовые старшаки. А заначку на третий велосипед, которую я выстрадал собственным тайным трудом, отбирала родная мать, поверив подлой чужой лжи ради выгоды в полсотни копеек. Внутри будто что-то навсегда оборвалось. Осталась только горькая, взрослая пустота и леденящая кровь обида на весь этот несправедливый мир...

Глава 6. Звонок из прошлого, 25 рублей и футбол в носке

Обида на весь мир еще жгла грудь, а в пустой комнате по-прежнему звенела эта несправедливая тишина. Мне всё еще было десять лет, но внутри словно рухнуло всё моё детство — осталось лишь холодное оцепенение. И именно в этот пик полного одиночества в коридоре оглушительно раздался звонок стационарного телефона.

Мама подняла трубку — на том конце провода молча сбросили вызов, послышались короткие гудки. Через какое-то время звонок повторился, и снова — тишина, стоило ей ответить. На третий раз я оказался ближе к аппарату и успел перехватить трубку первым.

Из трубки сквозь треск и шуршание помех раздался незнакомый, глуховатый мужской голос:— Алло, Юлик? Это я. Я твой папа.

Сердце пропустило удар. Отец, которого я не видел с девяти месяцев, о котором не знал вообще ничего, звонил мне сам. Единственным человеком в семье, кто когда-либо говорил мне о нём, был дед. Он всегда мягко повторял: «Отец у тебя хороший, просто так у твоих родителей сложились обстоятельства…». И вот теперь этот человек из рассказов деда сам дышал в трубку.

Он говорил быстро, торопливо: сказал, что приехал в Якутск и очень хочет со мной встретиться, но горячо попросил — ни в коем случае не проговориться маме. Тайны мне были не в новинку, а обида за конфискованную заначку еще жгла сердце, поэтому я согласился без колебаний.

На встречу я шел с колотящимся сердцем. Место было назначено прямо на улице. Вдалеке у железного забора стоял лысый дядька. Мне было дико, до дрожи в коленях страшно, но детское любопытство оказалось сильнее любого страха. Я сделал глубокий вдох и подошел ближе. Он посмотрел на меня, улыбнулся — и весь мой страх медленно растаял.

Мы общались и тайно встречались несколько дней подряд, скрываясь от всех. В самый первый день мы пошли в фотоателье и сфотографировались на память — яркая вспышка магния, тяжелый запах химикатов и глянцевая карточка, на которой мы сидим рядом: два чужих и одновременно самых родных человека на земле. Он расспрашивал о моей жизни, я что-то сбивчиво отвечал, внимательно вглядываясь в его лицо, пытаясь отыскать в его чертах самого себя.

Когда пришло время его отъезда, мы стояли на колючем северном ветру. Отец достал из кармана клочок бумаги и протянул мне:— Здесь мой адрес. Пиши мне обязательно, Юлик. Только спрячь его так, чтобы мама никогда не увидела.

А еще он достал деньги и вложил мне в ладонь хрустящую зеленую купюру — целых 25 рублей. Сумасшедшее, нереальное состояние для десятилетнего пацана, ставшее моментальной компенсацией от самой судьбы за разрушенную мечту о велосипеде.

Я прибежал домой, когда квартира была пуста. Трясущимися руками подошел к чугунной батарее отопления — мне казалось, что это самое надежное, стратегическое укрытие в доме. Я ювелирно запихал бумажку с отцовским адресом глубоко между секциями, в самый темный угол за железные трубы. Запихал так усердно и надежно, что когда спустя время попытался ее достать — листок провалился куда-то в глухую внутреннюю щель. Как я ни ковырял там пальцами, как ни светил фонариком — адрес исчез навсегда. Отец снова растворился в тумане, оставив мне на память только деньги и глухое молчание — вплоть до моих семнадцати лет.

Но у меня в руках были двадцать пять рублей, и у меня появилась новая цель. Я давно бредил одной игрушкой, которую увидел на витрине, — настольным футболом на магнитиках. Это было настоящее чудо инженерной мысли: пластиковое поле, снизу водишь длинными ручками на магнитах, а сверху двигаются пластиковые футболисты и бьют по мячу. Стоила эта роскошь ровно 10 рублей.

Купить дорогую покупку в Якутске тоже было квестом. Возле магазина регулярно дежурила уличная шпана. Если они видели мелкого пацана с крупной купюрой в руках или кармане, тебя перехватывали в секунду, прижимали к стене и отбирали всё до копейки. Поэтому я применил проверенную уличную тактику: аккуратно сложил 25 рублей вчетверо, разулся и запихал деньги глубоко в носок, прямо под пятку. Шел до самого магазина, заметно прихрамывая и чувствуя, как жесткая бумага колет кожу при каждом шаге, но на душе было лихо и гордо. В «Детском мире» я вытащил заветную купюру, пахнущую шерстяным носком, и протянул продавщице — в руках оказалась огромная, заветная коробка с футболом.

Только на обратном пути до меня дошло: а как объяснить маме, на что я купил эту вещь? Ведь мои 40 рублей конфискованы, карманных денег мне не дают, а за покупку в 10 рублей меня снова могут объявить вором. В голове крутилась одна мысль: «Об этом я подумаю потом. А пока — буду прятать». Коробка была слишком большой. Как я ни пытался засунуть её под кровать или за сервант, покупка все равно раскрылась в первый же вечер. Мама зашла в комнату, увидела настольный футбол, и ее взгляд моментально потяжелел.— Откуда это? — ледяным голосом спросила она.

Я стоял, переминаясь с ноги на ногу. Ничего путного мой мозг выдать не смог, врать про то, что «нашел на улице» коробку за 10 рублей, было глупо. Пришлось признаться во всем: и про тайные звонки, и про лысого дядьку на улице, и про 25 рублей от отца. Я внутренне зажмурился, ожидая грандиозного скандала, криков и того, что футбол порежут на кусочки, а оставшиеся 15 рублей снова отнимут.

Но мама вдруг замолчала. Она долго смотрела на меня, и в ее глазах вместо злости появилось какое-то усталое, суровое северное понимание. Она вздохнула, посмотрела на мои исхоженные валенки и тихо сказала:— Сына… У тебя зимних ботинок нет. Скоро морозы под пятьдесят ударят, ходить совсем не в чем. Давай на оставшиеся пятнадцать рублей мы купим ботинки тебе.

Я посмотрел на яркую коробку с футболом на магнитиках, потом на маму. Глухая обида за прошлые несправедливости и конфискованную заначку куда-то отступила. Я молча кивнул и согласился. Зима в Якутске действительно наступала стремительно, а держать удар на улице лучше всего в крепких, надежных ботинках.

Глава 7. Больничные чертики, осы и район Рабочего городка

Зима и весна пролетели незаметно. После окончания четвертого класса мой привычный жизненный круговорот в очередной раз увлек меня к бабушке в Улан-Удэ. То лето в Бурятии поначалу тянулось лениво и обыденно, но именно тогда я попал в больницу. Мне назначили серьезную операцию — резекцию носовых раковин, чтобы я наконец-то мог нормально дышать ледяным северным воздухом.

Сама эта операция превратилась в настоящий детский кошмар, который навсегда врезался в мою память. В операционной меня без лишних церемоний жестко привязали к столу кожаными ремнями — зафиксировали руки, ноги и даже голову, чтобы я не мог шевельнуться. Сначала поставили какой-то укол в вену. А следом будничным тоном объявили, что сейчас введут местное обезболивающее. Я наивно думал, что это будет обычный, терпимый укол, как в руку. Но реальность оказалась чудовищной. Врач взял длинную толстую иглу и вогнал её мне прямо в нос, с хрустом пробивая хрящевую ткань. От этой дикой, неожиданной вспышки боли я заорал как недорезанный, дергаясь в ремнях.

Едва я перевел дыхание, хирурги спокойно сказали: «Ну вот, обезболивающее поставили. Теперь начинаем операцию».

В мою ноздрю засунули холодный металлический инструмент, который по ощущениям напоминал огромные слесарные кусачки, и принялись с хрустом резать и выкусывать те самые хрящи, которые только что пробивала игла. Было адски, невыносимо больно. Мой детский мозг вообще не мог взять в толк: зачем нужно было терпеть тот страшный укол в нос, если сама операция всё равно идет по живому и приносит такую лютую муку? Когда врачи закончили с одной стороной и хладнокровно взялись за вторую ноздрю, мне искренне казалось, что я прямо сейчас умру от болевого шока прямо на этом столе. Но детский организм выдержал, всё обошлось.