Дом, который выбрал меня

Перед сном я вышла на крыльцо проверить замки, и стояла, и смотрела на перекрёсток, и на вывеску "Золотого гуся", которая качалась без ветра, и думала о том, что сказала про печника половица. "Огневских рук не признавать грех". Я сказала это себе вслух, чтобы услышать со стороны, и со стороны это звучало как ключ, который подходит к замку, который я ещё не нашла.

Очаг за стеной молчал, и это молчание было не пустое, а такое, каким молчит человек, который слушает чужой разговор и ждёт своей реплики.

- Я ничего не знаю про твой очаг, - сказала я ему. - Но я умею читать договоры.

Он молчал.

- Значит, буду читать, - сказала я.

Глава 3. Первый постоялец

Каша пригорела ровно настолько, чтобы её можно было спасти, и я спасала её, когда в дверь "Лакомки" постучали так, как стучат люди, уверенные, что им откроют по закону.

- Открыто! - крикнула я, потому что заведение без посетителей - это не заведение, а склад мебели.

Вошёл Касьян. Костюм на нём был дорожный, папка была служебная, и вид у него был человека, который приехал не есть, а принимать.

- Внеплановая проверка, - сказал он с порога. - Чиновник первого разряда, Управление перекрёстков и очагов. Повод - ввод в опеку. Основание - параграф двенадцатый. Проводите?

- Провожу, - сказала я. - Только у меня каша.

- Каша подождёт, - сказал Касьян. - Каша, согласно параграфу сорок первому, есть продукт скоропортящийся, тогда как отчётность вечна.

Дальше был час, который я запомнила как самый странный аудит в моей жизни. Касьян ходил по залу и трогал всё: лавки, столы, оконные рамы, и про каждую вещь говорил либо "соответствует", либо "не соответствует", и "не соответствовало" почти всё, и я ходила за ним с блокнотом и записывала, потому что аудит есть аудит, и я их прошла штук двадцать, и все они заканчиваются одинаково: либо ты подписываешь, либо ты споришь, и я выбрала третье.

Очаг он осматривал дольше всего, и Тихон явился на осмотр лично: из-за печи высунулось серое, лохматое и с бровями, и Касьян, увидев брови, раскрыл папку на нужной странице.

- Домовой, - сказал он. - Зарегистрирован?

- Я здесь сорок лет, - сказал Тихон. - Это вы у меня не зарегистрированы. Цель визита?

- Проверка, - сказал Касьян. - Параграф двенадцатый.

- Параграф пусть осмотрит амбар, - сказал Тихон. - А у меня тут очаг под охраной. Опись есть, печать есть, ключ отсутствует по уважительной причине.

Касьян записал. Я стояла и смотрела, как чиновник первого разряда принимает у домового очаг под охрану, и думала, что у этого мира есть одно большое преимущество перед моим: здесь даже бумаги разговаривают.

- Крыша, - говорил Касьян. - Не соответствует. Труба малая - соответствует с натяжкой. Погреб - соответствует, но пуст, а пустой погреб есть погреб без смысла. Где продукты?

- Покупаются, - сказала я. - У меня касса двенадцать грибеней, и я их не на отчётность трачу.

- Касса записана?

- Записана.

- Тогда соответствует, - сказал Касьян, и в его голосе впервые мелькнуло что-то человеческое, как мелькает монета в пыли. - Редкий случай. Обычно опекуны кассу не записывают, а пропивают.

- Я не пропиваю, - сказала я. - Я считаю.

- Тогда пойдёмте смотреть документы опекуна, - сказал Касьян. - Параграф семь: имущество опекуна подлежит описи на предмет соответствия статусу.

Опись моей сумки была короткая: блокнот, ручка, телефон без сети, термос с наклейкой "М.", гребень, и на дне - конверт. Конверт лежал там с площадки, потому что я сунула его туда впопыхах и забыла, и в конверте была фотография, которую я собиралась отнести в мастерскую: две девочки на фоне деревянного дома, одна постарше, другая помладше, и обе смеялись так, как смеются люди, у которых впереди ещё всё. Фотографию я нашла в бабушкиных вещах зимой и с тех пор таскала с собой, потому что мастерская всё время была не по дороге.

Касьян взял конверт двумя пальцами, как берут документы, и посмотрел на фотографию, и смотрел он на неё дольше, чем нужно для описи.

- Это что? - спросил он.

- Фотография, - сказала я. - Семейная. Из дома.

- Из какого дома?

- Из моего, - сказала я. - Это моя бабушка и её сестра. Сестра пропала давно, я её не застала. А фотография осталась.

Касьян молчал. Потом он положил фотографию обратно в конверт, и конверт в сумку, и сумку на стол, и всё это он сделал медленно, как делают люди, которые считают про себя что-то важное.

- Вещи опишем устно, - сказал он. - Бумага требует бумаги.

Проверка кончилась к обеду, и я поставила перед проверяющим тарелку каши, потому что был обед, и потому что аудит аудитом, а кормить людей - это единственное, что в моей жизни всегда имело смысл. Каша была ячменная, с луком, и я не была в ней уверена, потому что печурка томила неравномерно, и Касьян взял ложку, и ел он так же, как проверял: по параграфам, не торопясь.

- Соответствует, - сказал он наконец.

- Что соответствует?

- Всё, - сказал Касьян. - Каша. Параграф о каше отсутствует, но это не значит, что каша не имеет значения. Поставьте мне чай, и я заполню вердикт.

Я поставила чай, и он заполнял вердикт долго, и скрипел пером, и однажды перестал скрипеть и посмотрел на меня поверх папки.

- Вы, Марьяна Коваль, - сказал он, - опекунша редкой породы. Обычно в опеку идут те, кому некуда деться. А у вас такое лицо, будто вы сюда за чем-то пришли.

- А я и пришла, - сказала я. - За своими двумя грибенями. Я их сегодня утром за кашу не получила, потому что кашу ели вы, и это, между прочим, расход за счёт заведения.

Касьян засмеялся, и смех у него был ржавый, как замок на очаге, и он достал из папки монету и положил на стол, и монета была серебряная.

- Два грибеня, - сказал он. - За кашу и за постой, потому что я остаюсь на ночь, согласно параграфу о разъездных. И запишите в кассу. Я проверю.

Я записала, и это были первые деньги, которые "Лакомка" получила за сорок лет, и я записала их дважды, потому что руки у меня были заняты, и не потому что я не доверяла бумаге, а потому что не доверяла себе: мне хотелось, чтобы это было правда, и бумажная запись делает правду осязаемой, и это я знала по сметам.

Вечером, когда Касьян ушёл осматривать амбар с видом человека, который осматривает всё, что ему показывают, я разбирала зал, и двигала лавки, и в углу у окна, под половицей, которую Мирон поддел накануне, стоял сундук. Сундук был неглубокий, и в нём лежали бумаги, и сверху лежала грамота, свёрнутая трубочкой и перевязанная лентой.

Я развернула её. Грамота была старая, и почерк был женский, твёрдый, и написано было:

"Дом сей слушается не каждого, а только ту же кровь. Кто грамоту сию читает и дом узнаёт - тот свой. Остальным - не верить, даже если с бумагами."

Подписи не было. Внизу было написано одно слово: "Веселина".

Я сидела на полу с грамотой и слышала, как за стеной Касьян разговаривает с Тихоном о кладовых, и как Тихон хлопает дверцами, и как скрипит половица, и думала о том, что сегодня утром чиновник смотрел на фотографию двух девочек дольше, чем нужно для описи, и о том, что в грамоте написано про кровь, и о том, что у меня в сумке лежит бабушка, и о том, что я не знаю, кем мне приходится женщина, написавшая грамоту, и что дом, кажется, знает.

- Тихон, - позвала я.

- Чего вам, четвёртая, - отозвалась половица рядом.

- Кто такая Веселина?

Половица молчала так долго, что я решила, что домовой уснул, и потом половица сказала:

- Спросите у своего чиновника, - сказала половица. - Он сегодня вашу сумку смотрел. Он знает, что спрашивать. А я, четвёртая, по описи не прохожу. У меня горло.

В дверь постучал Касьян, и вошёл, и папку не нёс, и это было странно, потому что чиновник без папки - это человек, который пришёл либо извиняться, либо спрашивать.

- Марьяна Коваль, - сказал он. - Вердикт я вам завтра объявлю официально, а сейчас скажу неофициально, потому что параграф о неофициальном у нас в управлении любят. Опека продлена. Дело пойдёт. Но в деле будет строка.

- Какая строка?

- Родство с прежней хозяйкой не установлено, - сказал Касьян. - Я обязан её вписать, потому что видел то, что видел, и обязан потому, что если родство установится, договор ваш станет одной бумаги, а если не установится - другой. Совсем другой, Марьяна Коваль. Понимаете?

- Не понимаю, - сказала я. - Объясните.

- Объясню, - сказал Касьян. - Когда придёт время. А пока варите кашу, потому что утром у вас будут извозчики, и вот это уже не параграф, а наблюдение: артель Дормидонта встала на тракте в трёх верстах, и кашу они вашу учуют раньше, чем вы её сварите. Спокойной ночи, опекунша.

Он ушёл, и я осталась с грамотой, и с фотографией, и с двумявопросами, которые стояли передо мной, как стоят перед человеком две дороги, и обе ведут в лес, и в лесу этом, судя по всему, жили мои родственники, которых у меня никогда не было.

- Ну и ладно, - сказала я залу. - Завтра каша для извозчиков. А вопросы подождут.

Зал молчал, и очаг молчал, и только половица скрипнула у порога так, как скрипят половицы, когда им есть что сказать, но по описи не положено.

Г