Корона из чёрных вен

Ана Майклз

Корона из чёрных вен

Глава 1

1 глава

МОЛОКО И ХЛЕБ

Воздух Нижнего города никогда не бывает чистым. Но ранним утром, до того как «Дыхание Канавы» поднимется из сточных труб и смешается с потом, жаром и руганью, в нём есть что-то почти терпимое.

Город ещё спит, тяжело, как человек, который боится проснуться, потому что не знает, чем заплатит за новый день. Но хотя бы тихо.

Я иду по улице, которая так и не получила имени, только «третья от бойни». Или просто «та, где воняет». Сапоги — чужие, великоватые, но дарёные — шаркают по булыжнику. Этот звук остаётся единственным, кроме моего дыхания.

Я люблю это время. Никто не смотрит. Никто не ждёт. Никто не лезет с разговорами.

Молочная лавка отца Эйлы стоит на углу, где Третья от бойни встречается с Кривой улицей. Вывеска — просто доска с нарисованной коровой. Когда-то её изображали старательно, но дожди и время превратили рисунок в размытое пятно.

Дверь скрипит. Внутри теплее, чем снаружи: от печи, от дыхания коров за стеной, от жизни, которая здесь ещё есть.

Запах.

Парное молоко, свежий сыр, сено. И что-то ещё, чистое, почти сладкое. Я не знаю, как это называется. Знаю только, что такого запаха больше нет нигде в Нижнем городе. И что каждый раз, когда он ударяет в нос, у меня на секунду перестаёт болеть что-то внутри. Там, где обычно ноет.

— А, Мира, — доносится голос отца Эйлы из-за прилавка.

Он не поднимает головы. Мнёт в руках тряпицу, протирает что-то. Он всегда что-нибудь протирает, даже когда уже чисто.

— Сыр вчерашний остался. На полке. Возьми.

Не «здравствуй». Не «как дела». Он давно не спрашивает. Он просто знает, что я приду. И оставляет сыр.

Я киваю. Он не смотрит, но чувствует: кивок, как и всё между нами, обходится без лишних слов.

Эйла стоит в углу, спиной ко мне, и моет кувшины. Волосы собраны в узел, одна прядь выбилась и лежит на шее. Она не слышала, как я вошла, или делает вид, что не слышала.

Я останавливаюсь на мгновение и просто смотрю.

Потому что здесь она другая. Не та Эйла, которая вечером сядет на край фонтана и начнёт рассказывать про свечи и шёлк. А та, которая просто живёт. Моет посуду. Стоит ко мне спиной. И не знает, что я на неё смотрю.

Она оборачивается, будто услышала мои мысли.

— Мира!

Эйла улыбается своей тёплой улыбкой, словно внутри неё разливают парное молоко из только что наполненного кувшина.

Она подходит, вытирает руки о передник и не обнимает: знает, что я не люблю. Просто касается пальцами моего запястья. Легко. Быстро. Словно проверяет, что я настоящая.

— Ты как?

— Жива, — говорю я.

И это у нас тоже ритуал. Она спрашивает: «Как ты?». Я отвечаю: «Жива».

Это значит: пока держусь. Пока не сдохла. Пока всё идёт по плану, которого нет.

Эйла берёт с полки кусок сыра с неровным краем, где желтоватая корка переходит в белое мягкое нутро, и кладёт мне в руки.