Двойня от дракона. Стала ненужной после того как родила наследников

Сона Скофилд

Двойня от дракона. Стала ненужной после того как родила наследников

Пролог. После рождения наследников

Я застегнула третью пуговицу ночной рубашки не в ту петлю и заметила это, только когда Ясна протянула мне платье.

— Давайте я подержу, — сказала она.

Аста спала у меня на плече, уткнувшись носом в ворот. Спала она пока легко, с недовольной складкой между бровями, и я боялась пошевелиться. За последние полчаса я дважды перекладывала ее в колыбель и оба раза снова брала на руки. Нильс наконец уснул. Если бы сестра разбудила его, все пришлось бы начинать сначала.

— Позже переоденусь.

— Вас ждут в малой гостиной.

— Я помню.

Ордан вернулся накануне поздно. Я услышала внизу голоса и даже встала, но потом Нильс заплакал, а муж к нам не поднялся. Утром он прислал узнать, смогу ли я спуститься к одиннадцати. Я попросила передать, что смогу, если дети позволят.

Они, кажется, позволили.

Ясна осторожно сняла с моего плеча дочь. Маленькая ладонь разжалась, выпустив прядь волос. Я подождала, пока Аста устроится у нее на руках, и принялась исправлять застежку.

— Вы ели? — спросила Ясна.

— Съела булку.

Она посмотрела на поднос. Булка лежала там, разломленная пополам. На одной половине успело подсохнуть масло.

— Значит, собиралась.

— Я велю принести вам что-нибудь в гостиную.

— Не надо. Мы быстро.

Мне хотелось верить, что быстро. Хотелось попросить Ордана побыть с нами хотя бы вечером, без гостей и счетов, без его матери, которая неизменно принималась объяснять, почему Аста плачет у меня чаще, чем у нее. При Велисе дочь обычно просто спала.

На столе возле окна лежала распоротая детская распашонка. Жесткий припуск на шве натирал Нильсу шею. Ее сшили из хорошего полотна, украсили крошечным семейным знаком, а внутреннюю строчку стянули так, что ткань собралась грубой полоской. Я собиралась переделать шов еще вчера.

Ясна проследила за моим взглядом.

— Успеете.

Я кивнула и взяла платье. До родов оно было мне свободно в груди. Теперь пришлось оставить верхнюю застежку открытой и прикрыть ее косынкой.

В коридоре я задержалась у зеркала. Под глазами залегли тени, на виске выбилась короткая прядь. Мне было двадцать девять, но тем утром я выглядела старше. Я пригладила волосы влажными пальцами. Потом перестала: муж видел меня и с распущенными волосами, и больной, и совсем без платья. Когда-то я не готовилась к встрече с ним, как к приему чужого человека.

Из детской донесся тихий голос Ясны. Она что-то рассказывала Асте, хотя та, судя по отсутствию возражений, снова уснула.

Я спустилась.

Ордан стоял у окна. Он успел переодеться после дороги: темный жилет сидел без единой складки, на манжетах поблескивали маленькие плоские застежки. Я сама выбирала их ему прошлой весной. Тогда он сказал, что мне лучше известно, что ему идет.

На столе были чайник, две чашки и закрытая папка.

Я обрадовалась второй чашке. Нелепая радость, но я уже несколько недель пила остывший чай возле колыбелей, и возможность сесть с мужем за стол показалась мне почти отдыхом.

— Как доехал?

— Хорошо. На северной дороге уже сухо.

Он коснулся губами моей щеки. Я успела почувствовать знакомый запах мыла и подумать, что скучала по нему сильнее, чем разрешала себе признавать.

— Садись, Севрина.

— У меня, наверное, минут двадцать. Аста спит, но если проснется...

— Ясна с ней?

— Да.

— Значит, ничего не случится.

Я села. Он налил мне чай, подвинул блюдце с лимоном, потом устроился напротив. Из-за этих привычных жестов я не сразу заметила, как старательно он избегал смотреть на мою косынку, на руки, на лицо. Он смотрел чуть ниже, на край стола.

— Лекарь был во вторник? — спросил он.

— Был. Сказал, что Нильс хорошо прибавляет. Аста тоже, только поменьше.

— Но опасений нет?

— Нет.

— И ты восстановилась?

Я опустила чашку.

— Еще не совсем. Он сказал, нужно больше спать. Я хотела поговорить об этом. Если бы ты иногда приходил вечером...

— У нас достаточно людей.

— Дело не только в людях. Мне хочется, чтобы ты их видел.

— Я видел их перед отъездом.

— Они меняются каждый день.

Ордан едва заметно вздохнул. Так он вздыхал, когда я рассказывала что-нибудь долго, а он уже понял, к чему ведет разговор.

— Севрина, нам нужно обсудить дальнейшее устройство дома.

Я ждала продолжения. Возможно, он хотел взять еще одну помощницу. Я бы согласилась. Раньше мне казалось, что просить об этом стыдно: у других женщин получалось справляться, а я к обеду иногда забывала, какой сегодня день.

Он положил ладонь на папку.

— Я думаю, нам следует закончить наш брак.

Сначала я услышала слова, но не смогла связать их с собой. Посмотрела на папку, потом на него. Ордан не торопился.

— Что значит — закончить?

— Оформить развод. Спокойно, без лишнего обсуждения.

Я все еще держала чашку. Горячий фарфор обжигал пальцы, но я не поставила ее, пока он не протянул руку и не указал на блюдце.

— Осторожнее.

Мне захотелось спросить, не случилось ли что-то в дороге. Может быть, он услышал обо мне ложь. Может быть, кто-то сказал ему, что дети не его. Но это было бы настолько нелепо, что я не сумела произнести вопрос.

— Почему?

Он откинулся на спинку кресла.

— Мы очень по-разному представляем себе жизнь.

— Со вчерашнего дня?

— Давно.

— Насколько давно?

— Не нужно сейчас искать точную дату.

— Нужно. Еще три месяца назад ты держал меня за руку и говорил, что скоро нас станет четверо.

— И нас стало четверо. Я признаю детей, Севрина. Это вообще не обсуждается.

Я посмотрела на его руку. На ней было кольцо. Простое, широкое, с небольшой царапиной возле края. Царапину он получил в первую зиму нашего брака, когда решил сам открыть заевший замок на сундуке. Я тогда смеялась, а он говорил, что не станет звать слугу из-за такой мелочи.

— Я не спрашивала, признаешь ли ты детей.

— Я хочу сразу исключить ненужные опасения.

— Тогда объясни нужные.

Он сжал губы. Мой тон ему не понравился, и я по привычке едва не извинилась.

— Тебе тяжело здесь, — сказал он. — Тебя утомляют приемы, ты не хочешь принимать участие в делах дома. Теперь все твое внимание занято детьми. Это естественно, но...

— Им два месяца.

— Я знаю их возраст.

— Не уверена, что понимаешь.

— Не перебивай меня.

Я замолчала. В тишине стало слышно, как за дверью горничная переставила что-то на подносе. Ордан дождался, пока шаги удалятся.

— Я обеспечу тебе содержание. Комнаты в боковом флигеле можно переделать под тебя. Там будет отдельная гостиная, спальня. Собственный вход, если пожелаешь.

— А дети?

— Останутся в главном доме. Здесь все подготовлено. Ясна продолжит работать, наймем вторую женщину. Ты сможешь приходить.

— Приходить.

— Разумеется, каждый день. Я не намерен разлучать тебя с ними.

Я отодвинула блюдце. Оно тихо скользнуло по скатерти.

— Ты предлагаешь мне ходить в гости к собственным детям?

— Не искажай.

— Как еще это назвать?

— Ты их мать. Этого никто у тебя не отнимает.

Он говорил терпеливо, почти мягко. Мне становилось все труднее слушать эту мягкость.

— А твоей женой я больше не нужна?

Впервые за все утро Ордан посмотрел прямо на меня.

— Наш брак дал семье то, что должен был дать. У меня есть сын и дочь. Их положение будет защищено. Я хочу, чтобы и ты была защищена.

Я моргнула. Слезы мешали видеть, и от этого было особенно стыдно: он сидел собранный, с готовыми условиями, а я даже лицо не могла удержать спокойным.

— Ты дождался, пока лекарь скажет, что с ними все хорошо?

— Я не собирался обсуждать это сразу после родов.

— Как предусмотрительно.

— Севрина.

Он произнес мое имя предупреждающе.

Я вспомнила, как после родов он впервые взял Нильса. Смотрел на маленькое сморщенное лицо с таким удивлением, что я, едва способная повернуть голову, улыбнулась. Потом Ясна поднесла ему Асту, и он поцеловал меня в лоб.

Я считала этот поцелуй благодарностью, нежностью, началом чего-то общего. Теперь мне пришлось сидеть перед ним и выяснять, что именно он тогда имел в виду.

— У тебя другая женщина?

— Нет.

— Ты собираешься жениться?

— Сейчас ни с кем ничего не оговорено.

— Но сможешь оговорить, когда я перееду во флигель.

Он не ответил.

Этого молчания оказалось достаточно.

Я вытерла щеку ладонью. Платок лежал в кармане, но достать его казалось слишком сложным действием. На пальцах остался запах детского мыла.

— А если я не захочу оставаться здесь?

— Тебе будет удобнее рядом с детьми.

— Я спросила о другом.

— И куда ты намерена ехать?

— В свой дом.

— В Нижний Ряд? С двумя младенцами?

Я сама пока не знала, как там устроиться. Дом стоял закрытым с осени. Нужно было проверить печь, привезти кровати, договориться о еде. Я представляла эти задачи одну за другой и от каждой пугалась.

Но еще сильнее я пугалась флигеля, в котором проживу годы, ожидая, когда мне разрешат войти в детскую.

— Дом небольшой, — сказала я. — Но он мой.

— Тебе не придется заботиться о деньгах здесь.

— А о чем придется?

— О детях. Разве это не то, чего ты хочешь?

В коридоре снова послышались шаги. Я повернула голову к двери, надеясь, что это Ясна. Что Аста проснулась и меня позовут. Мне нужна была причина встать, потому что собственное желание уйти почему-то еще казалось недостаточным.

Никто не вошел.

Ордан открыл папку.

— Прочитай условия. Необязательно отвечать сегодня.

Я увидела несколько листов с ровными строками. Внизу последнего были оставлены места для подписей.

— Кто их составил?

— Мой поверенный.

— Он знает, что я их еще не видела?

— Конечно.

— Твоя мать?

Ордан отвел взгляд.

Я встала, придерживаясь за подлокотник. От долгого сидения и волнения закружилась голова.

— Позвать кого-нибудь? — спросил он.

— Нет.

— Ты бледная.

— Я не выспалась.

Он тоже поднялся, но не подошел.

— Возьми бумаги. Я действительно не хочу, чтобы ты боялась за будущее.

Я взяла папку. Пальцы наконец перестали дрожать, потому что было за что держаться.

— Я прочитаю их с человеком, который будет отвечать на мои вопросы.

— Я готов ответить.

— Я поняла.

На лестнице я остановилась, чтобы пропустить горничную с чистым бельем. Она поклонилась мне и прижала корзину к бедру. Обычное движение, обычное утро в доме, где уже обсуждали, как переделать для меня комнаты.

В детской пахло молоком и нагретым полотном. Нильс проснулся и лежал тихо, разглядывая собственный кулак. Аста спала. Ясна сидела между колыбелями и штопала чулок.

Она сразу отложила работу.

— Что случилось?

Я положила папку на стол, рядом с распашонкой.

— Ордан хочет развестись.

Ясна не стала ахать. Подошла, взяла меня под локоть и усадила.

— Вы согласились?

— Я пока ничего не подписала.

— Хорошо.

Только это. Без уверений, что муж одумается, без совета потерпеть.

Нильс повернул голову на мой голос и недовольно сморщился. Я взяла его. Он был теплый, тяжелее, чем две недели назад; тонкая складочка на запястье стала глубже. Я погладила ее большим пальцем.

— Мне нужно отправить письмо, — сказала я. — Дарне Весс. Помните женщину, которая разбиралась с завещанием моей тетки?

— Помню.

— Пусть придет сегодня, если сможет.

Ясна подвинула ко мне чернильницу и положила чистый лист. Я устроила сына на сгибе левой руки. Писать так было неудобно, несколько букв вышли неровными.

«Госпожа Весс. Мне нужен совет по условиям развода и проживанию детей. Я ничего не подписала. Прошу приехать ко мне при первой возможности».

Я остановилась перед подписью.

На протяжении трех лет я писала «Севрина Лаэр» легко, не задумываясь. Теперь пришлось выдохнуть, чтобы дописать фамилию.

Я сложила лист и отдала Ясне.

— Передайте посыльному сами, пожалуйста.

Она кивнула.

Пока за ней закрывалась дверь, Аста завозилась в колыбели. Я наклонилась к ней, протянула свободную руку, и дочь обхватила мой палец.

На столе остался недопитый утренний чай. Я дотянулась до булки, отломила кусок и наконец съела.

Глава 1. Письмо из прежнего дома

Нильс явился к завтраку в одном сапоге и с деревянной лодкой под мышкой.

— Второй где? — спросила я.

— Он не нужен.

— Для чего?

— Для плавания.

Я посмотрела на мокрый след, который тянулся от двери до его стула. За дверью стояла Аста. Она держала второй сапог двумя пальцами, стараясь отвести его как можно дальше от своего платья.

— Он налил туда, — сообщила она.

— Вижу. Нильс, где ты взял воду?

Сын покосился на умывальник. На столике рядом с ним не было кувшина.

До первой примерки оставалось сорок минут. У меня еще не были причесаны дети, не разобрано вчерашнее белье и не проверена новая застежка на камзоле господина Радека. Я поставила кашу на стол и протянула руку.

— Отдай сапог, Аста. Спасибо. Нильс, принеси тряпку.

— Лодка не помещалась в таз.

— Поэтому ты посадил ее в сапог?

Он посмотрел на меня с удивлением.

— Это причал.

Из коридора вошла Ясна, снимая платок.

— Доброе утро. Сегодня у нас море?

— Пока только лужа, — ответила я. — Кувшин на место верни, пожалуйста. Осторожно, он тяжелый.

Нильс пошел за тряпкой с таким видом, словно взрослые опять ничего не поняли в важном деле. Аста устроилась за столом и потянула к себе миску.

— У меня без комка.

— У всех без комков.

— В прошлый раз был.

— В прошлый раз ты положила в кашу кусок хлеба.

Она немного подумала и решила проверить ложкой.

Ясна наклонилась над сапогом.

— До прогулки не высохнет.

— Наденет башмаки.

— Они жмут, — донеслось из коридора.

— Когда жмут? — спросила я.

Нильс вернулся с тряпкой и присел возле лужи.

— Когда долго.

Я выдохнула. Еще вчера он уверял, что башмаки хорошие, и сердился, когда я проверяла, где находится большой палец.

— После завтрака посмотрим.

Он повозил тряпкой по полу, расширив мокрое пятно. Ясна помогла ему собрать воду. Я поставила себе чашку, отломила хлеб и села так, чтобы Аста не могла незаметно переложить мне свою кашу.

Детям было четыре года и два месяца. Иногда за утро они успевали вырасти из обуви, поссориться навсегда и снова полюбить друг друга. К тому времени, когда я спускалась в мастерскую, мне казалось, что день идет уже очень долго.

— Мама, ты сегодня с нами? — спросила Аста.

— На прогулку — нет. У меня примерки. После обеда почитаем.

— Про лису?

— Про корабль! — сразу сказал Нильс.

— Сначала дочитаем про лису. Потом начнем про корабль.

Он хотел возразить, но увидел масло на столе и вспомнил, что хлеб можно намазать самому.

Я любила эти утра, хотя не стала бы возражать против лишнего получаса сна. За окном проехала телега, внизу кто-то поздоровался с соседкой. Из пекарни на углу тянуло теплым тестом. В этой части Кернвейла утро начиналось раньше, чем в Верхнем квартале: лавочники встречали первых покупателей, пока у богатых домов еще спали за закрытыми ставнями. Порт кормил половину нашей улицы. У одного соседа муж ходил в море, другой чинил бочки, сама соседка продавала рыбу и приходила ко мне с рукавами, которым требовалась особенно крепкая строчка. На подоконнике лежали три больших желтых листа, которые Аста принесла накануне, и горсть камешков Нильса. Для листьев и камней у каждого имелась отдельная коробка. На подоконник они попали в результате переговоров, о которых я пока не знала.

Дом был небольшой. В детской помещались две кровати, стол и шкаф, из-за которого мальчик однажды попытался устроить тайный проход. В моей спальне на комоде стояла жестяная коробка с лентами, еще от тетки. Кухня служила нам столовой, местом для разговоров с Ясной и иногда сушильней для сапог.

Зато я могла переставить здесь стул, не объясняя, почему мне неудобно сидеть там, где его поставили до меня.

Я подцепила ложкой остаток каши из своей миски. Нильс уже ел хлеб, держа его двумя руками. На щеке осталась белая полоса молока.

— Подойди-ка ко мне.

— Я сам.

— Тогда вытри щеку. Нет, другую.

Аста протянула ему салфетку. Он взял ее, не глядя, потом вернул с коротким:

— Спасибо.

Я успела улыбнуться, прежде чем дочь заметила, что салфетка теперь грязная.

Спустя полчаса я проверила башмаки, убедилась, что Нильс прав, и внесла сапожника в список дел. Потом расплела Астину косу: дочь решила спать с лентой, и узел пришлось разбирать ногтями.

— Больно?

— Немного.

— Подержи вот здесь.

Она прижала ладонь к голове. Нильс крутился рядом и задавал Ясне вопросы о том, можно ли пройти к набережной через рынок. Ему требовалась настоящая вода. Ясна объясняла, почему деревянную лодку не будут отпускать в гавань.

Я завязала дочери новую ленту и поцеловала ее в висок.

— Готово.

— Ровно?

— Посмотри.

Она побежала к зеркалу, а я спустилась вниз.

В приемной пахло отутюженной шерстью. Брина уже открыла ставни и разложила на столе три свернутых заказа. Летта сметывала подкладку, высунув от усердия кончик языка.

— Ты завтракала? — спросила я.

Ученица подняла голову.

— Да.

Брина молча указала подбородком на завернутую булку возле ее локтя.

Я узнала этот ответ.

— Доешь. Господин Радек придет через десять минут, а нам нужен человек, который не упадет во время примерки.

— Я не падаю.

— Пока. Не начинай.

Летта улыбнулась и отложила работу.

На двери висела дощечка: «Севрина Нерис. Пошив и переделка». Буквы вырезал муж соседки в обмен на починку двух пальто. Черную краску я обновила сама прошлой весной. Вывеска была скромной, но с улицы читалась хорошо.

Когда я открывала мастерскую, мне казалось, что главное — повесить ее ровно. Я провела над дверью полдня, переставляя гвозди и споря с Ясной, которая смотрела снизу. Потом выяснилось, что гораздо сложнее назвать цену, не снизив ее сразу извиняющимся голосом.

Первые месяцы я переделывала все, что приносили: юбки, рукава, старые куртки, детские штаны с разошедшимися коленями. Шила по вечерам, пока кто-нибудь из детей не просыпался. Не всякая неделя окупала потраченные силы. Приходилось учиться считать время так же внимательно, как ткань.

Брина появилась у меня на втором году. Она посмотрела, как я одновременно принимаю заказ, отвечаю Асте и удерживаю ногой качнувшуюся ширму, и предложила для начала всего три рабочих дня.

Теперь без нее я не представляла ателье.

— Петлю переделала, — сказала она, протягивая мне камзол. — Но если он опять захочет серебряную застежку, объясняй сама. Я в четвертый раз распорю, а в пятый уже укушу.

— На какой стороне?

— На той, куда дотянусь.

Мы переглянулись.

Господин Радек торговал письменными принадлежностями и счетными книгами. Он был тарном, крепким, широкоплечим мужчиной с короткими рогами, загнутыми назад. Обычно носил темную одежду и жаловался, что приличные портные видят в нем только окружность груди.

На этот раз он заказал камзол для юбилея жены.

— Чтобы не выглядело, будто я пришел проверять накладные, — объяснил он на первой встрече.

Мы выбрали глубокий зеленый цвет и спокойную отделку. Потом он трижды менял мнение о застежках.

Радек пришел вовремя, снял шляпу с прорезями под рога и поставил ее на край стола. Увидев камзол, сразу прищурился.

— Темнее, чем я помню.

— Вы в прошлый раз смотрели на него у открытой двери, — сказала я. — Примерим?

Он прошел за ширму. Оттуда донеслось сопение.

— Слева заело.

— Нижняя застежка сначала. Я предупреждала, что порядок другой.

— Помню я.

Брина отвернулась, пряча улыбку. Летта прижала к губам булку.

Радек вышел и остановился перед зеркалом. Я поправила плечевой шов, отошла на шаг и попросила поднять руки.

Он поднял их чуть-чуть.

— Вы будете обнимать жену так? — спросила я.

Тарн посмотрел на меня через зеркало.

— Смотря как она себя поведет.

— Тогда представьте, что хорошо.

Он поднял руки выше, свел их перед собой. Под мышками ничего не натянулось. Я проверила боковую складку и попросила сесть.

— Карман, — напомнил он.

— Справа внутри. Подальше от застежек.

Он сунул туда ладонь и удовлетворенно кивнул.

— Коробка поместится.

— Подарок?

— Браслет. Только вы ей не говорите.

— Я с вашей женой встречаюсь реже, чем вы.

— Она иногда заходит на рынок.

Это объясняло все.

Радек долго разглядывал себя. Потом пригладил бороду, повернулся вполоборота и впервые за примерку перестал искать недостатки.

— Вот теперь вижу, — сказал он.

— Что именно?

— Что я к ней иду.

Он произнес это почти недовольно, как будто я застала его за чем-то слишком личным. Я не стала подшучивать.

— Хорошо сидит.

— Не давит, — согласился он. — И плечи на месте.

Пока он переодевался, вошла женщина с маленькой девочкой. У обеих были рога, только у ребенка — еще короткие, едва выступавшие над волосами. Женщина держала в руках готовое платье.

— Мне сказали, здесь могут переделать горловину.

— Покажите.

Девочка спряталась за матерью. На платье были вышиты белые цветы, а застежка сзади оказалась короткой.

— На празднике у сестры все дети будут в одинаковых, — объяснила женщина. — Остальным подошли. Мы тоже заказали по меркам, только они...

Она замолчала.

— По окружности головы, — закончила я.

— Да.

Радек вышел из-за ширмы, уже переодевшись в старый камзол.

— Здесь сделают, — сообщил он. — У них ателье для чудовищ. Меня вот тоже обслужили.

Девочка выглянула из-за материнской юбки.

— Вы не чудовище.

— Спроси у моей жены, когда она увидит счет.

Женщина рассмеялась. Девочка посмотрела на платье уже не так печально.

Я объяснила, где можно удлинить разрез и как скрыть новую застежку под планкой. Не обещала сделать это за час: работа у нас была расписана. Договорились на следующий день после обеда.

Когда посетители ушли, Летта взяла платье и нахмурилась.

— Там всего немного не хватает.

— Для взрослого, который потерпит, немного, — сказала Брина. — А если за рог зацепится?

— Я понимаю.

— Севрина, глянь на рукав. Шов тоже жесткий.

Я провела пальцами по изнанке. Полотно было хорошим, а припуск оставили толстым.

Четыре года назад я уже держала в руках детскую вещь с таким швом. Только тогда у меня еще не было ни вывески, ни Брины, ни запаса терпения на разговор о чужих застежках. Была распашонка Нильса и папка, лежавшая рядом с ней.