Процедура Ноль

— Пойдём.

Вей последовал за ними.

Дверь галерейного поста открылась в короткий технический коридор. Здесь пахло холодным металлом и сухой изоляцией. Вдоль стен тянулись толстые трубы, обёрнутые матовым материалом; в стыках пола и перегородок лежала почти невидимая виброизоляционная лента. Илья шёл первым, не торопясь, но и не давая Вею отстать.

Акустическая мастерская находилась за двумя переборками, меньше чем в пятидесяти метрах от поста. На двери сохранилась старая табличка с выцветшей надписью «КАЛИБРОВКА». Ниже кто-то прикрепил новую: «НЕ ПОДКЛЮЧАТЬ К СЕТИ».

Илья приложил ключ.

В тесной комнате пахло бумагой и маслом. На верстаке лежали шумозащитные прокладки, моток медного провода и два разобранных датчика. Вдоль дальней стены тянулась металлическая конструкция с контактными головками, закреплёнными на общей раме. Над ней стоял старый самописец: прозрачный кожух, бумажный барабан, тонкая игла и небольшой рычаг с пружиной.

Вера помнила такие приборы по учёбе. Цифровые датчики давно их вытеснили, но здесь самописец оставили для тех, кому требовалось услышать не только удобный для программы спектр.

Илья снял защитную панель.

— Пружинный привод, автономная подача ленты. Контактная головка закреплена на опоре галереи. Никакой сети.

— А это подключено к контуру микрофона, — заметила Вера.

Тонкий изолированный провод тянулся от реле самописца к маленькой контактной колодке. Илья проверил маркировку.

— Только сухой контакт. Когда штатный микрофон открывается, рычаг ставит контрольную насечку. Акустический сигнал через него не проходит.

— Значит, линия не могла передать сюда звук?

— Никак. Контакт либо замкнут, либо разомкнут. Ни данных, ни аудио.

Вей остался у двери, не приближаясь к прибору.

— Вы хотите верить бумаге, потому что бумагу труднее обвинить во лжи?

— Хочу посмотреть, что она записала, — сказал Илья.

Вера протянула руку к рычагу подачи, но остановилась, не коснувшись его.

— Сначала позови Надежду.

Илья достал служебный коммуникатор и выбрал внутренний вызов. Связь прошла без внешнего шлюза. Надежда Белова ответила после первого сигнала.

— Да? Я у архивного прохода. Что случилось?

— Акустическая мастерская. Сейчас.

Короткая пауза выдала вопрос, который Надежда не решилась задать.

— Уже иду.

Илья убрал коммуникатор.

— Она рядом, у архивного прохода. В мастерской её нет.

Надежда появилась меньше чем через минуту. Она быстро придержала полуоткрытую створку и замерла, увидев Вея. На рукаве белела полоса пыли, словно ей пришлось протискиваться между коробами.

— Я пульт не трогала, — сказала она. — Если это из-за журнала, я даже не знала, что он открылся.

— Тебя никто не обвиняет, — произнёс Илья.

— Пока, — тихо добавил Вей.

Надежда перевела на него взгляд.

— Директор, если бы я собиралась подделать сигнал, я бы не оставила после себя пустую строку в журнале и зелёную лампочку над дверью.

— Человек, умеющий обходить ограничения, мог бы сделать лучше.

Она сглотнула, но ответила без привычной поспешности:

— Или кто-то устроил всё так, чтобы виноватой выглядела я.

Илья поставил коммуникатор на верстак.

— Надя, сигнал мог прийти сюда по спутниковому каналу?

Она подошла к схеме на стене. Глаза пробежали по обозначениям и задержались на одном из ответвлений.

— Нет. Спутниковый канал заведён в отдельный коммутационный отсек. Акустика питается от локального контура. Эта пара идёт к гермодвери, эта — к динамику, а здесь только диагностический выход. Между ними физический разрыв. Чтобы передать сюда живой сигнал снаружи, пришлось бы протянуть кабель вручную или заранее спрятать носитель.

— А через промежуточный узел? — спросил Илья.

Надежда сняла схему со стены и повернула к нему.

— Здесь нет маршрутизатора. Линия аналоговая. Диагностический выход покажет уровень шума и состояние цепи. Речевой сигнал через него не передать.

Вей негромко постучал костяшкой пальца по дверному косяку.

— Инсценировка всё ещё возможна. Человек внутри станции мог получить доступ к динамику, микрофону и записи.

— Или к памяти, по которой собрали голос, — сказала Надежда.

Она произнесла это осторожно. Слова будто застряли у неё между зубами.

Вера повернулась к ней.

— Ты допускаешь, что в локальном архиве есть модель, способная на такое?

— Архив не просто кладовка. Там есть службы поиска и реконструкции. Если системе дать фрагменты речи и достаточно данных о человеке, она может достроить голос. Иногда неплохо. Иногда — слишком хорошо.

— Ты видела, чтобы архив делал это сам? — спросил Вей.

— Видела, как служебные процессы дополняют обрывки. Это не значит, что они выбирают собеседника. Но если кто-то оставил подходящий запрос, система могла ответить.

Вера заметила, как Надежда отвела взгляд к самописцу. Спрашивать, кто оставил запрос, она пока не стала.

— Откуда архив мог узнать пароль? — спросила Вера.

— Если там сохранилась карта памяти Антона, из неё, — ответил Вей.

Слова прозвучали без нажима, но Надежда резко повернула голову.

Вера посмотрела на директора.

— Вы знали, что его карта сохранена?

— Я сказал «если».

— Вы выбрали слишком точную возможность.

— Вы ищете источник. Я перечисляю возможные источники.

Илья встал между Веем и верстаком, хотя директор и не пытался к нему подойти.

— Сначала физический канал. Потом спор о содержимом архива.

— Вы оба ведёте себя так, будто архив — нейтральная коробка, — сказал Вей. — Внутри лежат фрагменты людей, обработанные другими людьми. Даже если модель произнесла вашу фразу, это не делает её Антоном.

— Я не называла его Антоном, — ответила Вера.

— Но вы его услышали.

Вера смотрела на Вея, пока тот не отвёл глаза.

Надежда присела у самописца. Проверила положение рычага и аккуратно приподняла прозрачную крышку.

— Пружина заведена. Можно вести ленту.

— Новый сигнал не запускай, — сказал Илья. — Смотрим уже записанное. Потом отключим питание динамика и контрольного контура, а самописец оставим на пружине.

— Если отключить реле полностью, насечки не будет. Нечего будет сравнивать.

— Насечка уже должна быть на ленте, если запись прошла. Нам нужен прежний след, не новый.

— А если там пусто?

— Тогда будем разбираться с пустотой.

Надежда выдохнула через нос. Слабая улыбка мелькнула и исчезла.

Илья повернул ручку ручного привода. Бумажный барабан тихо двинулся, игла прошла по светлой полосе, оставив едва заметную серую линию. Над прибором стрелки механических часов показывали 14:43. Наклейка с датой последней калибровки потемнела по краям.

— Самописец заводили сегодня? — спросила Вера.

— В начале смены, — ответила Надежда. — Я сама проверяла бумагу. Нулевая полоса была чистая. Старую ленту снимают каждую смену и ставят новую.

Она показала на прозрачный карман сбоку корпуса. Внутри лежала пустая картонная втулка.

Илья остановил подачу.

— Отматываем к контрольной метке. Микрофон открылся в четырнадцать тридцать семь шестнадцать.

— По панели, — уточнила Вера.

— По панели и по реле. На ленте насечка должна совпасть с замыканием контакта.

Он вытянул край полосы. Из-под кожуха медленно показался серый след: длинная неровная линия, короткие колебания от вентиляции, редкие глубокие провалы. Илья подавал ленту понемногу, чтобы не растянуть её. Надежда придерживала край, не касаясь рабочей поверхности.

Вей остался у двери.

— Человек мог ударить по раме, — сказал он. — Это не доказывает присутствия модели.

— Пока никто ничего не доказывает, — ответила Вера.

— И не доказывает, что сигнал пришёл извне, — добавил Илья. — Это мы и проверяем.

На ленте тянулась длинная ровная полоса. Затем игла дрогнула.

Один короткий скачок.

Второй.

Третий — чуть позже, словно кто-то выдержал паузу, прежде чем завершить знакомый ритм.

Надежда наклонилась ближе.

— Вот.

Илья остановил барабан, но бумага продолжала медленно отходить от края. Он вытянул её ещё на несколько сантиметров, пока не показалась контрольная насечка реле — маленький треугольный прокол, пересекавший край полосы.

— Покажи время, — сказал он.

Надежда приложила к барабану линейку с разметкой, сверилась с механическим счётчиком и не сразу заговорила. Потом обернулась к Вере.

— Эти три отметки появились до насечки. Примерно за четыре секунды до открытия микрофона.

Вера перевела взгляд с ленты на Илью.

— Проверь саму метку.

Он снял бумагу с держателя, осмотрел прокол с обратной стороны, приложил контрольный шаблон и сравнил расстояние с отпечатком на запасном участке.

— Насечка реле, — сказал он. — Контакт замкнулся после трёх отметок.

Вей отошёл от двери.

— Локальные часы могут спешить.

— Здесь часы ни при чём, — ответил Илья. — Важен порядок. Сначала три импульса, потом насечка. Одна игла, одна протяжка.

— Бумагу могли вставить задом наперёд.

Надежда бросила на него быстрый взгляд.

— Метки не зеркальные. Прокол реле прошёл сквозь контрольную ленту до того, как её пустили под кожух. Край совпадает с зубцом барабана. Втулку утром устанавливала я.

Вей посмотрел на неё.

— Значит, вы понимаете, что и ваша ответственность здесь возможна.

Надежда выпрямилась. Пальцы побелели на краю верстака.

— Понимаю. Поэтому и говорю, что проверила ленту утром. Если хотите обвинить меня, не просите сначала помочь вам прочитать запись.

Илья снова склонился над полосой. За первыми тремя короткими следами тянулись более поздние колебания.

— Они совпадают с тем, что мы слышали? — спросил он.

— По ритму — да, — сказала Вера. — Но на аудио три удара прозвучали уже после открытия микрофона.

— Я слышал то же, — подтвердил Илья. — Сначала тишина, потом удары и голос.

Вера снова посмотрела на ленту.

— Значит, последовательностей было две.

— Или первая — физическая, а вторую добавили в запись, — сказал Илья. — Надо понять, что подхватил динамик и что попало в микрофон.

Вей прищурился.

— Вот вам и человеческая инсценировка. Кто-то постучал по конструкции до включения микрофона, дождался автоматического ответа, а затем вставил вторую часть. Никакого пробуждения не требуется.

— Кто-то в галерее? — спросила Вера. — За герметичной дверью, на которой нет следа открытия?

— Или рядом с рамой.

— Доступ к внешней стороне галереи закрыт, — сказал Илья. — Мы проверяли. Под гермодверью нашли внутренний след ладони, но открытия никто не зарегистрировал. Откуда пришла вибрация, мы ещё не знаем.

— Тогда остаётся человек с доступом к диагностике, — сказал Вей.

Илья поднял на него глаза.

— Вы говорите о себе?

— Я говорю о любом из вас.

В комнате стало тесно от тишины. Вера почувствовала, как пересохло во рту, и заставила себя не думать о зелёном значке, оставшемся у пульта.

— Проверим путь наружу, — сказала она. — Если первый сигнал пришёл не через динамик, он всё равно мог попасть по сети.

Илья подошёл к боковой панели. Надежда подала ему схему, и он раскрыл крышку коммутационного блока. Внутри находились два изолированных разъёма и запаянная перемычка к диагностической цепи. Илья отключил один разъём, проверил напряжение и вставил измерительный щуп в контакт.

— Гальванической связи со спутниковым каналом нет. Здесь локальная пара заканчивается.

— Её могли соединить временной перемычкой, — сказал Вей.

— Свежих следов нет.

— Следы можно убрать.

Илья посмотрел на него без выражения.

— Тогда это уже не внешний сигнал, а человек внутри станции, заранее подготовивший линию.

Надежда наклонилась к панели.

— Даже с перемычкой отсюда неоткуда взять аудио. Диагностический выход однонаправленный. Он передаёт на местный пост состояние цепи, но не её содержимое. Кто-то мог пронести носитель — это другая версия.

Вера услышала в её словах то, о чём Надежда умолчала: архив мог хранить готовые фрагменты. Она посмотрела на Вея.

— Вы считаете, кто-то инсценировал голос?

— Считаю, что у инсценировки есть исполнитель. Иногда он действует из-за границы, иногда сидит в соседней комнате. Удобная тайна избавляет от необходимости искать виновного.

— А удобная версия о человеке избавляет от необходимости признать, что система могла ответить сама, — сказала Надежда.

— Система ничего не хочет.

— Я и не говорила, что хочет.

Она выпалила ответ и тут же сжала губы, словно пожалела, что вмешалась.

Вера сняла ленту с держателя.

— Разделим версии. Живой сигнал по спутниковому каналу не проходил: цепь физически отделена. Заранее принесённая запись возможна. Человек на станции, знавший фразу или получивший к ней доступ, тоже возможен. Возможна и локальная модель, использовавшая сохранённые данные.

— Вы забыли ошибку прибора, — сказал Вей.

— Тогда она должна объяснить и контрольную насечку, и порядок записей.

— Ошибки выглядят связно, когда человек хочет увидеть в них намерение.

Вера прижала край ленты к столу, чтобы он не скручивался.

— Я фиксирую порядок. Намерение пока не приписываю.

Илья открыл нижний отсек мастерской и указал на аварийный выключатель акустического контура.

— Проверим без питания. Отключаем динамик и штатную ветвь. Самописец оставляем на пружине. Получим физический контроль без цифровой линии.

— Только диагностический контур, — предупредила Надежда. — Питание галереи не трогайте.

— Знаю, — сухо отозвался Илья.

Надежда отступила, освобождая ему место.

Вера взглянула на часы: 14:46:11. До отключения архива оставалось чуть больше тридцати трёх часов. Срок казался щедрым, пока на него не начали уходить минуты.

— Запиши состояние до отключения, — сказала она.

Надежда включила коммуникатор, но держала его подальше от прибора.

— Аудиолиния изолирована от спутниковой сети. Динамик подключён. Самописец работает от механического привода. Контрольный сухой контакт установлен. На стенном циферблате четырнадцать сорок шесть.

— Хорошо.

Илья опустил рычаг.

Светодиоды панели погасли, динамик замолчал. В комнате остался сухой шелест бумажного барабана, медленно вращавшегося под действием пружины.

Ни голоса.

Ни ударов.

Илья подождал, затем провёл ладонью вдоль корпуса, не касаясь ленты.

— Сигнала нет. Динамик обесточен.

Надежда наклонилась к самописцу.

— Бумага идёт.

— Привод независимый, — подтвердил Илья. — Всё, что могло передать аудио, отключено.

Вера смотрела на ленту. После контрольной насечки игла оставляла ровный, почти чистый след. Ни новых импульсов, ни голоса. Текущая тишина имела форму, и форма эта была убедительной.

Надежда сняла бумагу с барабана и расправила её на верстаке. Полоса дёрнулась, зацепившись краем за металлический выступ. Илья освободил её, не касаясь рабочей поверхности.

Теперь последовательность была видна целиком: три отметки, контрольная насечка, затем более поздние колебания. Они сравнили интервалы первой тройки с ударами из записи. Ритм совпадал почти точно. Поздние колебания соответствовали трём ударам, которые Вера и Илья услышали уже после открытия микрофона.

— Первая последовательность появилась до включения, — сказала Надежда.

Вера опустила взгляд на короткие следы.

— Вторая — после.

— И никто из нас не слышал первых ударов, — произнёс Илья.

— Нас здесь не было, — заметил Вей.

— Нет, — сказала Вера. — Но гермодверь оставалась закрытой. На наружном посту никого не зафиксировали.

— Система могла открыть микрофон по заранее заданному сценарию.

— Команды в журнале нет.

— Значит, человек позаботился о том, чтобы её не было.

— Или сигнал пришёл из узла, который система не считает операторским, — сказала Надежда.

Вей взглянул на неё.

— Вы всё ещё говорите о локальной модели.

— Я говорю о CORE-00. У этого узла есть доступ к локальным процессам. Если что-то внутри архива активировало диагностический контур, спутник ему не понадобился бы.

— У вас есть подтверждение, что такая модель запущена?

Надежда замолчала. Её взгляд остановился на трёх отметках.

— Нет.

— Тогда это легенда.

— Нет. Это версия, которую вы не даёте проверить.

Вера подняла полоску обеими руками. Бумага была тонкой, почти невесомой. Даже сквозь перчатку чувствовался рельеф, оставленный иглой: три углубления перед проколом реле.

Сначала кто-то — или что-то — ударило по конструкции. Потом система открыла микрофон. И лишь после этого в записи прозвучала знакомая последовательность, а вслед за ней — фраза, которую Антон произносил в детстве.

Вера не знала, что услышал CORE-00 за четыре секунды до открытия микрофона. Не знала, кто устроил инсценировку, если это была инсценировка. Не знала и того, почему Вей так уверенно заговорил о сохранённой карте.

Но порядок на бумаге не зависел от того, во что ей хотелось верить.

Илья подвинул к ней пустой доказательственный конверт.

— Запечатывай.

Вера уложила ленту внутрь, не сгибая. На клапане написала дату, время и короткую помету: «Три ударных импульса до реле микрофона». Поставила подпись. Конверт лёг на ладонь прямоугольным тяжёлым следом.

— Исходник остался у пульта, — сказал Илья. — Лента теперь здесь. Два независимых носителя.

— И ни один не говорит, кто постучал, — ответила Вера.

Вей шагнул к двери.

— Вы собираетесь вскрыть архив из-за трёх царапин?

Вера прижала печать большим пальцем, пока клей не схватился.

— Из-за трёх ударов, которых нет в цифровой записи, и микрофона, открытого без команды. Хочу выяснить, что CORE-00 мог услышать до включения.

Илья снял с связки аварийный ключ. Металл сухо лёг ему на ладонь.

Надежда взглянула на него, затем на Веру.

— Архивный проход закрыт внутренней блокировкой. Я проведу вас к физическому каталогу, но работать придётся вручную. Записи без владельца не индексируются по имени.

— Тогда начнём без имени, — сказала Вера.

Она первой вышла из акустической мастерской. За её спиной самописец продолжал медленно протягивать чистую полосу бумаги.

Архив без лица

За дверью акустической мастерской белела полоса самописца. Вера вышла в коридор с запечатанным конвертом в руке, стараясь не смять ленту внутри. На клапане она уже отметила три структурных удара и время открытия микрофона: 14:37:16.

Илья придержал дверь, не выпуская аварийный ключ из ладони. У панели архивного прохода ждала Надежда; за её плечом на мгновение показался Аркадий Вей. Он не пошёл следом, вернулся к пульту, и дверь закрылась между ними, отрезав последние звуки мастерской.

— Если архив закрыт внутренней блокировкой, сколько времени нужно, чтобы попасть к физическому каталогу? — спросила Вера.

— Обычным способом? Минут пять. Сейчас не знаю. Панель может отвергнуть мои полномочия, а механический обход надо проводить с журналом доступа. Не цифровым — бумажным. Он должен быть у внешнего поста. — Надежда провела пальцем по краю карточки, будто проверяла, не треснула ли она. — Если его не переложили.

— Тогда начнём с него, — сказал Илья.

Надежда быстро пошла по коридору. Вера двинулась следом, бережно придерживая конверт. Жест был почти бессмысленный, но бумажный след трёх ударов существовал. Его нельзя было подменить чужим воспоминанием о том, что они услышали.

Первый считыватель встретил Надежду красным огоньком.

— Доступ заблокирован, — сказала она. — Хотя эта дверь вообще не должна зависеть от рабочего ядра. Здесь механическая защёлка.

— Значит, её заперли механически.

— Или ядро передало команду на аварийный привод. Система могла…

Илья посмотрел на неё.

— Я спросил про дверь, Надя.

Она осеклась, достала из бокового кармана плоскую металлическую пластину и поддела панель снизу. Пластина вошла в узкую щель, упёрлась и скрипнула. Надежда выругалась, присела, попробовала снова.

Илья опустился рядом. Панели он не касался, только направил фонарь на прорезь.

— Там головка под ключ.

— Я вижу.

— Тогда не понимаю, зачем пластина.

Она бросила на него быстрый взгляд, но спорить не стала. Убрала пластину и выбрала из связки маленький изогнутый ключ. Внутри сухо щёлкнуло. Дверь приоткрылась на пару сантиметров и остановилась.

Илья вставил аварийный ключ в соседний паз. Повернул его без усилия, нажал на ручку плечом. Замок поддался. Из-за двери пахнуло старой пылью, холодным металлом и сухим деревом — словно там десятилетиями хранили забытый ящик.

— Открывается, — сказал он.

— Это только обходной проход, — ответила Надежда. — До архива ещё добраться надо.

Они протиснулись внутрь. Вера придержала дверь, пока Илья вынимал ключ, и проверила, не задел ли косяк конверт. Узкий служебный коридор тянулся вдоль труб. На стенах висели старые указатели; часть надписей скрывал серый налёт. Надежда шла уверенно, но не торопилась. В одном месте свернула в боковой проход, упёрлась в глухую дверь и молча повернула обратно.

— Я думал, путь через галерею, — сказал Илья.

— Был. Там опустили ремонтный экран после переподключения сектора. Если бы я знала, что так выйдет…

— Ты бы предупредила нас до того, как мы туда пошли?

— Да.

— Хорошо. Хоть одну дверь нам не придётся открывать.

Надежда коротко выдохнула, почти усмехнулась, но напряжение с её лица не ушло.

К 15:12 они добрались до наружного поста бумажного хранения. У стены стояла железная тумба с журналами доступа и стенным телефоном, давно лишённым трубки. Дежурного не было. Надежда откинула крышку, нашла прошитую книгу и раскрыла её на чистом листе. Под ним лежали два экземпляра самокопирующейся бумаги — белый и жёлтый.

— Ручной обход: причина, сопровождающий, время открытия и закрытия, — прочитала она. — Подписи всех троих.

Вера посмотрела на пустые клетки.

— Запиши ровно то, что произошло.

Надежда внесла: «Архивный проход не открылся по штатной карте. Применён механический обход». Рука двигалась быстро, но возле подписи она задержалась. В строке «ответственный за помещение» аккуратно поставила своё имя.

Илья подписался следом. Вера указала номер конверта с лентой как сопутствующий предмет, затем убрала его во внутренний карман куртки. Бумага внутри не должна была соприкасаться с остальными материалами.

Путь к каталогу занял больше часа. Перекрытый ремонтным экраном участок пришлось обходить через техническое кольцо, узкими проходами между секторами. На развилке Надежда дважды сверялась с настенной схемой: её составили ещё до последней перестройки станции, и часть коридоров значилась складскими помещениями. В действительности они вели к старым архивным блокам с автономным электропитанием и собственными замками.

Возле табличек «Нейронные носители» Надежда всякий раз замедлялась. Взгляд она опускала, пока они не проходили мимо.

— Вы там работали? — спросила Вера.

— Не с самими картами. Мне поручали контур хранения. Это разные вещи. — Надежда резко поправила ремень сумки. — Не путайте.

— Не путаю.

— Вы ничего не сказали.

— И не обязана.

Надежда посмотрела на неё, будто искала в ответе скрытый упрёк, затем отвернулась.

К 16:46 они нашли архивный блок. Дверь в комнату кадровых допусков была заперта старым механическим цилиндром. Надежда проверила связку и поморщилась.

— Этого ключа у меня нет. Он должен храниться в шкафу устаревших допусков, у внешнего поста.

— Мы только что оттуда, — сказал Илья.

— От поста — да. Шкаф в отдельной секции.

— Конечно. Было бы слишком просто, если бы ключ лежал у самой двери.

— Иногда лежит, — бросила Надежда. — Если его вернули.

Они вернулись по другой стороне коридора. Внешний пост всё так же пустовал; ни одна панель больше не мигала. Надежда достала из тумбы второй журнал — тонкий, прошитый чёрной нитью. На внутренней обложке значилось: «Устаревшие ключи и пломбы. Выдача — только под подпись хранителя».

— Кто сейчас хранитель? — спросила Вера.

— Я.

— Тогда открывайте.

— Я и не отказываюсь. Просто сначала надо отметить, что шкаф опечатан, когда я беру ключ.

Илья поднял бровь.

— А если пломба уже нарушена?

— Тогда я должна указать это до вскрытия.

— Укажите.

Надежда осмотрела тонкую бумажную ленту, протянутую через скобу шкафа. Та выглядела целой, хотя подпись на ней расплылась от влаги. Надежда внесла состояние пломбы в журнал, попросила Веру расписаться как свидетельницу и лишь потом потянула за кольцо. Бумага разошлась по волокнам.

Внутри лежали конверты из жёлтого плотного картона. На одних были указаны номера давно закрытых помещений, на других — одни аббревиатуры. Надежда перебирала их быстро, каждый переворачивала и сверяла с оборотной стороной.