Вернулся в прошлое, когда всё ещё стояло

Мэл Байх

Вернулся в прошлое, когда всё ещё стояло

Глава 1

Все события и персонажи данного произведения являются вымышленными. Все герои достигли возраста восемнадцати лет к моменту описываемых событий.

Виктор Нестеров вышел из офиса в начале девятого, когда небо уже сняло синюю рубашку и натянуло серую, и сразу пожалел, что не взял такси до метро. Ноги гудели. В спине между лопаток сидела тупая игла, которая появлялась ровно к концу каждого рабочего дня и не проходила до утра.

Он шёл по проспекту мимо подсвеченных витрин, и в стекле напротив него шагал незнакомый мужчина лет сорока — с залысинами, мешками под глазами и сумкой через плечо, набитой чужими отчётами. Виктор узнал его не сразу. Потом остановился, и мужчина в стекле тоже остановился, глядя на него с той же усталой брезгливостью.

— Дожил, — сказал Виктор вслух.

Прохожий с собакой покосился и ускорил шаг.

Он закурил, привалившись плечом к рекламному щиту, и в который раз спросил себя, в какой момент всё пошло не так. Вопрос был старый, заезженный, как кнопка лифта на его этаже, и ответов на него у Виктора всегда находилось больше, чем надо. Но сегодня он решил дойти до конца — не просто перебрать обиды, а выстроить их по порядку, как бухгалтер выстраивает цифры.

Первая стояла на первом курсе.

Люда Соколова. Он помнил даже духи — сладкие, с нотами жвачки из автомата, — и то, как она накручивала прядь волос на палец, когда просила его о чём-нибудь. В тот день она попросила о малом: прийти в аудиторию триста двенадцать после пар, раздеться и ждать её. Она сказала это шёпотом, глядя ему в глаза, и добавила, что давно хотела остаться с ним наедине. Виктору тогда было восемнадцать, и мысль о том, что Люда Соколова хочет остаться с ним наедине, вышибла из него весь здравый смысл, как пробку из бутылки.

Он пришёл. Разделся. Сложил одежду на первую парту — аккуратно, по-дурацки аккуратно, джинсы к джинсам, футболку наверх. Сел на преподавательский стол и стал ждать, обхватив колени.

Ждал он недолго. Дверь распахнулась, и в аудиторию вошла вся группа вместе с преподавателем — пара поставили в расписание в последний момент. Виктор потом узнал, что Люда сама попросила перенести семинар, сказав старосте, что «так удобнее всем».

Он просидел на том столе ещё секунд десять, глядя на тридцать смеющихся лиц. Кто-то свистнул. Кто-то достал телефон. Люда стояла в дверях, прижав ладонь ко рту, и в глазах у неё было такое искреннее сочувствие, что Виктор, будь он чуть глупее, поверил бы и в него.

Потом он одевался под общий хохот, и каждая пуговица давалась ему, как экзамен.

С тех пор прошло двадцать с лишним лет, а он до сих пор помнил холод линолеума под босыми ступнями и то, как предательски дрожали пальцы, когда он застёгивал ширинку.

Виктор докурил, растёр окурок о подошву и пошёл дальше. За первой обидой потянулись другие, помельче: работа, на которую он устроился по знакомству и с которой так и не смог уйти; ипотека, съевшая все отпуска; жена, которая ушла три года назад, забрав кота и половину друзей. Он перебирал их, как чётки, и с каждым шагом ему становилось яснее: не было одного поворота. Была целая дорога, и он прошёл её, глядя под ноги.

На переходе загорелся зелёный. Виктор шагнул на зебру.

Свет фар он увидел краем глаза — белый, слепящий, растущий слишком быстро. Автомобиль вылетел из-за поворота, не сбавляя хода. Виктор успел подумать, что водитель, наверное, смотрит в телефон, и что ирония вышла бы отличная — сбить человека, который только что понял, зачем вообще жил.

Потом был удар. Короткий, как выключатель.

И тишина.

Он очнулся от того, что кто-то тряс его за плечо.

— Нестеров, ты оглох? Пара через десять минут, а ты спишь, как сурок.

Виктор открыл глаза и увидел низкий потолок, окно с пыльными шторами и длинный ряд парт. Пахло мелом, дешёвым кофе и ещё чем-то — сладким, с нотками жвачки из автомата.

Он сел. Руки были чужие — молодые, без вздутых вен и старческого пигмента. Он поднёс ладонь к лицу и увидел гладкую кожу, которую не брил с утра, потому что бриться ещё было нечем.

— Ты чего? — парень напротив, с вихрастой чёлкой и прыщом на подбородке, смотрел на него с опаской. — Приснилось что-то?

Виктор узнал его. Димка Горелов, сосед по общежитию, который на втором курсе уедет в армию и больше не вернётся.

Он перевёл взгляд на доску. На ней мелом было написано: «История экономики, 3-я пара, ауд. 312».

И тут до него дошло.

Аудитория триста двенадцать. Тот самый день.

Он медленно обернулся и посмотрел на задние парты. Там, накручивая прядь волос на палец, сидела Люда Соколова — восемнадцатилетняя, с теми самыми духами и той самой улыбкой, с которой она вечером попросит его прийти, раздеться и ждать.

Виктор улыбнулся ей в ответ — впервые за двадцать лет искренне.

— Приснилось, — сказал он. — Кошмар. Но теперь я проснулся.

Люда заметила его взгляд и чуть наклонила голову — так кошка смотрит на мышь, которая вдруг перестала бояться. Виктор поднялся с места и пошёл к ней через ряд. Одногруппники переговаривались, шуршали тетрадями, кто-то дожевывал булку — до пары оставалось минут десять, и никто не обращал на него внимания.

Он присел на край парты рядом с ней, слишком близко, так, что её колено упёрлось ему в бедро.

— Привет, — сказала Люда, убирая прядь за ухо. — Ты чего такой… странный?

— Знаешь, что я понял, Соколова? — Виктор говорил тихо, глядя ей в глаза. — Я сегодня проснулся и вдруг понял, зачем ты весь день ко мне подходишь.

Она улыбнулась — мягко, почти застенчиво. Та самая улыбка, на которую он купился тогда, двадцать лет назад, и из-за которой просидел голым на преподавательском столе перед всей группой.

— И зачем же? — спросила она, поигрывая ручкой.

— Ты хочешь остаться со мной наедине. — Он наклонился ниже и почти коснулся губами её уха. — Прямо сейчас.

Люда чуть отстранилась, но не убрала колено.

— Нестеров, ты с дуба рухнул? Пара сейчас начнётся.

— До пары десять минут. Мы успеем.

Она засмеялась — негромко, но в смехе дрогнуло любопытство. Виктор помнил этот смех. Тогда, в прошлой жизни, он принял его за смущение. Теперь он слышал в нём азарт: она уже прикидывала, как выставить его дураком.

— И что ты предлагаешь? — спросила Люда, прищурившись.

— Пойдём за шкаф. В углу, за последним рядом. Там нас никто не увидит, если не будут искать специально.

Она посмотрела на него так, словно он предложил спрыгнуть с крыши, и улыбнулась шире.

— А ты, оказывается, смелый.

— Я просто перестал ждать, — сказал Виктор и взял её за руку.

Он почти не сомневался, что она пойдёт. Люда из прошлой жизни была из тех девушек, которым важно не само событие, а то, чтобы их уговаривали. И Виктор, которому снова было восемнадцать и у которого снова не дрожали руки, вёл её между рядами к дальнему углу, где стоял высокий книжный шкаф, а за ним — узкий простенок с батареей и запасной стопкой парт.

Там было тесно и пахло пылью. Свет из окна падал сюда только полосой, разрезавшей пол наискосок.

— Ну и что дальше, смелый? — Люда прислонилась спиной к шкафу и посмотрела на него снизу вверх.

Виктор не стал отвечать. Он шагнул к ней, взял за подбородок и поцеловал — так, как не умел целовать в восемнадцать: неторопливо, с расстановкой, зная, куда положить вторую руку. Ладонь легла ей на талию, под тонкую блузку, на голую кожу.

Люда вздрогнула, но не отстранилась. Наоборот — подалась вперёд, приоткрыв рот. Пальцы её вцепились ему в плечо.

— Вот это ты зря, — прошептала она ему в губы. — Я всё расскажу.

— Кому? — Виктор провёл языком по её нижней губе. — Группе, которая сюда через пять минут зайдёт?

Она тихо засмеялась, но смех оборвался, когда его рука скользнула выше, к её груди, и накрыла её прямо через блузку. Ткань была тонкая, почти невесомая, и под ладонью твёрдо проступил сосок.

— Пусти, — выдохнула она без всякой силы в голосе.

Вместо ответа Виктор расстегнул верхние пуговицы блузки — одну, вторую, третью. Люда перехватила его запястье, но пальцы её не сжались, а только легли сверху.

— Ты сумасшедший, — прошептала она, запрокидывая голову.

Он стянул блузку с её плеч, спустил лямки лифчика. Грудь у неё была небольшая, с розовыми сосками, которые сразу напряглись на прохладном воздухе. Виктор наклонился и взял один сосок губами, обвёл языком, втянул. Люда вскрикнула тихо, сквозь сжатые зубы, и сама потянула его голову ниже.

Рука её шарила по его ширинке — уже неуверенно, но настойчиво, как у человека, который не привык ждать. Он поймал её ладонь и прижал к себе, чтобы она почувствовала, как он стоит. Люда всхлипнула и раздвинула ноги, насколько позволяла юбка.

Виктор задрал её юбку до бёдер, отодвинул в сторону мокрую ткань трусиков и провёл пальцем вдоль — медленно, от входа к клитору. Она дёрнулась, закусив губу.

— Скажи, чего ты хочешь, — прошептал он ей в ухо.

— Тебя, — выдохнула Люда, и в голосе её не осталось ни насмешки, ни плана. Только жадность.

Он расстегнул джинсы, спустил их с бёдер и прижал её к шкафу. Люда обхватила его ногами. Когда он вошёл, она застонала ему в шею, и шкаф качнулся, стукнувшись о стену.

— Тише, — выдохнул Виктор, хотя сам уже не мог думать о тишине. Восемнадцатилетнее тело отзывалось так, как не отзывалось уже двадцать лет, — остро, нетерпеливо, всем разом. Он двигался резко, и Люда подмахивала ему навстречу, царапая ногтями затылок.

— Ещё, — шептала она. — Ещё, пожалуйста…

Она кончила, зажав рот ладонью, и в этот момент дверь аудитории распахнулась.

Виктор услышал, как в помещение вваливается группа — с гомоном, смехом, звуком отодвигаемых стульев. Люда замерла под ним с расширенными глазами, всё ещё сжимая его бёдра ногами.

— Соколова? — раздался голос старосты. — А где Нестеров? И где вообще все?

Шкаф качнулся снова — Виктор качнул его нарочно.

Люда посмотрела на него с ужасом и только сейчас, кажется, поняла, что происходит.

— Что ты делаешь? — прошептала она, пытаясь высвободиться.

Виктор прижал её плотнее и улыбнулся — той самой улыбкой, которую двадцать лет видел в своих кошмарах.

— Возвращаю долг, — сказал он.

И, не дав ей ответить, шагнул в сторону, сдёрнув с Люды задранную до груди юбку и оставив её стоять в простенке — с голой грудью, задранной юбкой и спущенными до щиколоток трусиками. Блузка висела на одной руке.

Шкаф пошатнулся и сдвинулся, открывая её всей аудитории.

Тридцать голов повернулись одновременно, и аудитория на секунду затихла так, что стало слышно, как на улице ветер трёт ветку о подоконник.

Люда стояла у шкафа с голой грудью, в задранной до живота юбке. Трусики сползли до щиколоток и стягивали ноги, как путы. Одной рукой она прижимала к себе блузку, другой попыталась одёрнуть юбку, но только запуталась в лямке лифчика, спущенной с плеча.

Первым засмеялся Горелов — коротко, как будто кашлянул. За ним сорвался второй ряд. Через пару секунд аудитория грохотала.

— Соколова, ты что, решила до пары проветриться? — крикнул кто-то с задних парт.

Люда вскинула подбородок. Виктор узнал это выражение — она всегда так делала, когда её загоняли в угол: сначала в лице вспыхивала растерянность, а потом, почти сразу, злость. Но сейчас растерянность не проходила.

— Нестеров! — выкрикнула она, и голос её сорвался. — Это он! Это всё он подстроил!

Она ткнула пальцем в его сторону, и от резкого движения блузка, которую она прижимала к груди, съехала, открыв сосок. Кто-то присвистнул.

— Что я подстроил? — спросил Виктор громко, так, чтобы слышали все. Он уже успел застегнуть джинсы и теперь стоял у окна, засунув руки в карманы, — спокойный, почти скучающий. — Я просто спросил, почему ты весь день ко мне липнешь. А ты меня за шкаф потащила.

Люда открыла рот и закрыла.

— Врёт, — выдохнула она. — Он сам меня позвал.

— Ну да, — Виктор пожал плечами. — Поэтому ты сейчас голая, а я одетый.

Аудитория снова грохнула. Люда наконец натянула трусики, одёрнула юбку и, прикрываясь блузкой, как полотенцем, рванулась к двери.

— Стой, Соколова! — окликнул её староста, здоровяк с блокнотом. — Пара сейчас начнётся. Куда ты?

— Отвали! — бросила она, не оборачиваясь.

— Я тебя не отпускал.

— А ты кто такой, чтобы меня отпускать?

Она всё-таки выскочила в коридор, и дверь хлопнула за ней с таким звоном, что задребезжало стекло. В аудитории ещё секунду стоял гул — перешёптывания, смешки, кто-то уже пересылал друг другу фото, снятое с задней парты.

Виктор подошёл к своему месту и сел. Горелов хлопнул его по плечу.

— Ну ты даёшь, Нестеров. А я думал, ты у нас тихоня.

— Я исправляюсь, — сказал Виктор.

Он откинулся на спинку стула и впервые за двадцать лет — нет, впервые за всю жизнь, включая и ту, первую, — почувствовал, как внутри разжимается что-то, затянутое давно и намертво. Не радость даже. Скорее, отпустившая пружина.

Гул за спиной стихал. В дверях уже стоял преподаватель, раскладывая на кафедре бумаги. Пахло мелом, дешёвым кофе и — всё ещё — сладкими духами с нотками жвачки.

Виктор усмехнулся.

Одна обида закрыта. Остальные — впереди. И у него теперь было на них всё время мира.

Глава 2

Виктор шёл в общежитие через старый парк, и даже усталость после пары была приятной — как ломота в мышцах после долгожданной драки. Он дважды ловил на себе взгляды, отворачивался, снова ловил. Университет гудел: за полдня история с Соколовой обросла такими подробностями, что Виктор уже слышал версию, где он в одиночку поднял шкаф и перенёс его через аудиторию.

— Нестеров! — окликнули его от соседнего корпуса. — Легенда!

Он махнул рукой, не оборачиваясь.

В парке пахло мокрой землёй и прелой листвой. Солнце висело низко, красило верхушки лип в медь. Виктор сунул руки в карманы джинсов и впервые за долгое время подумал, что идти домой — это нормально. Что дом — это не точка, в которой заканчивается день, а место, куда можно возвращаться с лёгкой головой.

Потом он увидел кошку.

Она сидела на верхней ветке старого тополя, метрах в пяти над землёй, и орала так, будто её режут. Под деревом стояла девушка.

Она была рыжая. По-настоящему рыжая — не крашеная, а та самая, со всполохами, какие бывают у осеннего леса, если смотреть на него против солнца. Волосы схвачены в хвост, но несколько прядей выбились и липли к вискам. На носу и щеках — веснушки, густые, как рассыпанное просо. Под простым ситцевым платьем угадывалась небольшая грудь, а когда она приподнялась на цыпочки, задирая руки к ветке, подол подтянулся и открыл крепкие ляжки и такую задницу, что Виктор сбился с шага.

— Кеза! — позвала девушка, и голос у неё был тонкий, взволнованный. — Кеза, слезай, ну пожалуйста!

Кошка ответила ей тем же воем, полным вселенской обиды.

— Помочь? — спросил Виктор, подходя.

Девушка обернулась, и он увидел её лицо целиком. Глаза серо-зелёные, испуганные. Губы чуть припухшие, нижняя закушена. Она посмотрела на него так, словно он спустился с дерева, а не подошёл по тропинке.

— Ой. Да… да, пожалуйста. Она сама залезла, я не успела её снять, а теперь вот сидит и боится.

Виктор посмотрел наверх. Кошка — серая, полосатая, с белым «галстуком» на груди — вцепилась в ветку и глядела вниз с презрением.

— Сниму, — сказал он и улыбнулся.

— Правда? Спасибо! Вы не представляете, как я вам благодарна!

— Лиза, — поправил он мягко, не зная почему. Нет, не так. — Я Виктор. А вы?

— Лиза, — ответила она и вдруг засмеялась, смущённо, прижав ладонь к щеке. — Я не представилась, да? Я от страха вся…

— Ничего. Подержите платье, чтобы ветром не сдуло.

Она снова засмеялась, уже свободнее, и Виктор полез.

Первый метр дался легко. Он ухватился за нижнюю ветку, подтянулся, поставил ногу в развилку. В восемнадцатилетнем теле сила была незнакомая — он чувствовал её, как чужую, одолженную, и она приятно гудела в руках.

А потом он глянул вниз.

И нутро его сделало то, что делало всегда, сколько он себя помнил: сжалось в тугой комок и упало в пятки. Высота. Пять метров, а казалось — двадцать. Ветка под ногой ходила ходуном. Виктор вцепился в ствол, чувствуя, как немеют пальцы.

— Что с вами? — донеслось снизу.

Он посмотрел на Лизу. Она стояла под деревом, запрокинув голову, и солнце падало ей на лицо, делая веснушки совсем золотыми. В глазах у неё был такой искренний испуг за него, что Виктору стало стыдно.

— Всё хорошо, — сказал он, хотя горло перехватило. — Просто прикидываю маршрут.

Он заставил себя отвести взгляд от земли и смотреть только вверх, на кошку. Ветка за веткой. Руки, ноги. Не думать о том, что внизу.

— Осторожнее, там сук треснутый! — крикнула Лиза.

— Я вижу.

Он не видел. Он вообще почти ничего не видел, кроме серой спины кошки, к которой подбирался всё ближе. Страх не уходил, но Виктор обнаружил, что можно двигаться сквозь него — как сквозь воду. Медленно, с усилием, но вперёд.

— Кеза, — позвал он, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Иди сюда, дура.

Кошка развернулась и посмотрела на него.

— Кс-кс-кс, — сказал Виктор.

И тогда кошка прыгнула. Не к нему, а мимо — Виктор успел только дёрнуться, и по лицу, от скулы до подбородка, прошлась острая полоса боли. Когти. Он зашипел, качнулся, и ветка под ногой предательски спружинила. На секунду небо и земля поменялись местами.

— Виктор!

Он вцепился в ствол обеими руками, ободрав ладони о кору. Кошка уже была внизу — он услышал, как Лиза ахнула и бросилась за ней.

— Стойте! — крикнул Виктор, но не ей.

Он смотрел на кошку, которая, задрав хвост трубой, деловито пересекала тропинку. И увидел то, что увидел.

Под хвостом, между задними лапами, покачивались два круглых, налитых, совершенно недвусмысленных шарика.

— Это кот, — сказал Виктор вслух.

— Что? — Лиза остановилась.

— Ваша Кеза… это кот.

Кошка — то есть кот — скрылся в кустах, напоследок взмахнув хвостом. Лиза проводила его взглядом, потом перевела глаза на Виктора, который всё ещё сидел на дереве, и лицо её стало медленно заливаться краской.

— Ой, — выдохнула она.

— Вы поранились, — сказала Лиза, глядя на его лицо, и шагнула ближе, прижав руки к груди. — Из-за меня. Из-за этого… из-за кота.

Виктор спустился, чувствуя, как дрожат колени — но уже от пережитого, а не от страха. Провёл ладонью по щеке. Пальцы окрасились красным.

— Царапины ерундовые, — сказал он.

— Нет, что вы! Когти грязные, нужно обязательно обработать. У меня аптечка дома, я рядом живу. Пойдёмте, я быстро.

Она говорила сбивчиво, смотрела на него то в глаза, то на царапины, и всё пыталась пригладить выбившиеся пряди, как будто они были в чём-то виноваты.

— Лиза, — Виктор улыбнулся. — Пойдёмте. Если вам так спокойнее.

Она просияла — как будто он её простил за что-то, чего она не совершала.

Дом действительно оказался рядом — пять минут через парк и через двор, мимо детской площадки с покосившейся каруселью. Уже по подъезду Виктор понял, что «живу рядом» — это не вся правда: консьерж в вестибюле, зеркальный лифт, чистая плитка. Пахло не кошками и супом, а чем-то нейтральным, дорогим.

Квартира подтвердила догадку. Высокие потолки, светлый паркет, диван кремовой кожи, на журнальном столике — стопка альбомов по искусству. Окна в пол. На кухне поблёскивал кофейный аппарат, из тех, что стоят как половина зарплаты.

— Проходите, — Лиза сбросила балетки и, не глядя, запихнула их носком под тумбу. — Я сейчас.

Она скрылась в ванной, вернулась с белой коробкой с красным крестом и усадила Виктора на диван. Села рядом, слишком близко. Он снова уловил её запах — тёплый, сладковатый, с лёгкой горчинкой, как липовый чай.

— Наклонитесь, — попросила она.

Он наклонился. Лиза смочила ватный диск перекисью и в процессе шептала приятные слова.

— Тише-тише, — пробормотала она, как маленькому. — Сейчас пройдёт.

Её пальцы были прохладные и лёгкие. Она работала аккуратно, чуть высунув кончик языка, и Виктор ловил себя на том, что смотрит не на стену, а на её губы.

— Вы давно живёте здесь? — спросил он.

— С родителями. Вернее, они в основном в отъездах. А я тут одна, с кош… с котом. Ну, который оказался котом. И, судя по всему, не моим.

Она смутилась ещё сильнее, и ватный диск дрогнул у него на щеке.

— Вы так уверены, что он не ваш?

— Кеза девочка. А у этого… — Лиза запнулась и покраснела до ушей. — Ну вы же видели.

— Видел, — кивнул Виктор. — Дважды.

Она прыснула, и напряжение разбилось. Лиза откинулась на спинку дивана, прикрыв лицо ладонью. Она недавно отметила совершеннолетие и выглядела прекрасно.

— Господи, как стыдно. Я полпарка переполошила из-за чужого кота.

— Зато я завёл знакомство.

Она опустила ладонь и посмотрела на него — уже не испуганно, а оценивающе, как смотрят на человека, который неожиданно оказался остроумнее, чем казался.

— А вы умеете утешать, Виктор.

— Стараюсь.

Она потянулась к нему, чтобы приложить последний пластырь, и потеряла равновесие. Наверное, подвернулась нога, или край плед соскользнул — Виктор не понял. В следующую секунду Лиза с коротким вскриком повалилась на него.

Он поймал её рефлекторно, и она оказалась у него на коленях — боком, одна рука у него на груди, вторая за головой, на спинке дивана. Её волосы упали ему на лицо, и он вдохнул её запах целиком, с самого близкого расстояния: тёплый, одуряющий, пробирающийся под кожу, как жар.

На одно бесконечное мгновение оба замерли.

Виктор почувствовал, как по телу идёт ток — быстрый, острый, тот самый, от которого некуда деться. Кровь прилила к паху одним рывком. И Лиза, сидевшая на его бёдрах, вздрогнула — потому что прямо под собой, через тонкую ткань платья и его джинсов, ощутила, как в неё упирается твёрдый, налитой член.

Она дёрнулась, как от удара.

— Простите! — выдохнула Лиза, вскочив с его колен. Платье задралось, открыв смуглые бёдра, и она судорожно одёрнула подол. Лицо её горело. — Я… я не хотела.

— Лиза, всё в порядке, — начал Виктор, но она уже отступила к окну, прижимая к груди коробку с аптечкой, как щит.

— Всё обработано, — заговорила она слишком быстро, глядя в пол. — Пластырь держится, завтра можно снять. Вам, наверное, уже пора, я не хочу вас задерживать.

— Вы меня не задерживаете.

— Нет-нет, правда, уже поздно. Спасибо вам за кота. То есть за то, что полезли.

Она уже шла к двери, и спорить было бессмысленно. Виктор поднялся, одёрнул футболку, надеясь, что джинсы не выдают его слишком явно. Они выдавали, но он сделал вид, что нет.

Уже в дверях Лиза вдруг подняла на него глаза — серо-зелёные, смущённые, но с той же затаённой искрой.

— Вы не подумайте, — сказала она тихо. — Я не всегда такая неловкая. Просто сегодня…

— Просто сегодня вы спасали чужого кота, — подсказал он.

Она улыбнулась — быстро, почти виновато, — и закрыла дверь.

Виктор постоял в подъезде, переводя дыхание. Голова шла кругом. От запаха, от её бёдер под платьем, от того, как она вздрогнула, почувствовав его. Что-то внутри натянулось и не желало отпускать.

До общаги он дошёл в полусне, прокручивая в голове её лицо.

Дверь комнаты поддалась с третьего толчка. Внутри пахло жареным беконом и кошачьей шерстью.

— О, Нестеров! — Димка Горелов сидел на полу посреди комнаты, скрестив ноги, и кормил из банки тушёнки серую полосатую кошку. Та урчала, как трактор, и с таким усердием вгрызалась в мясо, что уши ходили ходуном. — Глянь, кого притащил. У подъезда ошивалась, тощая как смерть. Я её решил откормить. Классная, да?

Виктор замер в дверях.

Кошка подняла голову, облизнулась и посмотрела на него. Белый «галстук» на груди. Полосатая рыжая спина. Тот самый наглый взгляд.

— Кеза? — произнёс Виктор.

Кошка зевнула и вернулась к тушёнке.

Он подошёл, присел на корточки и, не обращая внимания на недоумённый взгляд Димки, аккуратно приподнял кошке хвост.

Под хвостом не было ничего. Совершенно. Только чистая, ухоженная, вполне кошачья попа.

— Ты чего делаешь? — опешил Горелов. — Извращенец?

— Проверяю, — сказал Виктор и отпустил хвост.

Кошка возмущённо мявкнула. А Виктор, глядя на неё, медленно, сам не веря, улыбнулся.

— Это кошка, — сказал он. — Точно кошка.

— Ну я тебе про то и толкую, — фыркнул Димка. — Кошка. Кеза, говоришь? Имя-то какое. Откуда знаешь?

Виктор откинулся на кровать и уставился в потолок, на котором горела одинокая лампа без абажура.