Post scriptum

Иногда я думаю, что где-то в глубине шкафа в родительской спальне до сих пор лежит та самая недописанная курсовая о фламандцах, и что мать иногда, оставшись одна днём, пока мы с тобой были на службе, доставала её и перечитывала — не с сожалением, может быть, а просто чтобы вспомнить, что когда-то была версия её самой, у которой были собственные мысли о живописи, а не только заготовленная улыбка для прихожан.

Мне было девять лет, и это был обычный воскресный обед — белая скатерть, та самая, вышитая бабушкой, которую мать доставала только по воскресеньям и по большим праздникам, будто повседневность недостаточно достойна такой красоты. Ты сидел во главе стола и читал благодарственную молитву — длинную, с отсылками к посланиям апостола Павла, ровно ту, что читаешь каждой общине каждое воскресенье с кафедры, и голос твой в тот момент был инструментом такой убедительности, что даже я, девятилетний, чувствовавший в животе странное несоответствие между этим голосом и тем, что происходило дома в будни, на секунду поверил, что всё в порядке. Мать сидела напротив, сложив руки, склонив голову, и я видел — краем глаза, снизу, оттуда, где сидит ребёнок, — как её пальцы под столом медленно, судорожно сжимают чайную ложку, будто пытаются согнуть металл голыми руками. Ложка потом действительно оказалась немного погнутой. Никто, кроме меня, этого не заметил. Не знал тогда, что именно заставляло её сжимать эту ложку так сильно во время твоей молитвы о благодарности за семейный очаг. Узнал через пять лет.

Мне было четырнадцать, поздний вечер, и я не мог уснуть — возможно, из-за грозы, возможно, просто из-за того подросткового бодрствования, которое накатывает без причины. Твой ноутбук остался открытым в кабинете, экран светился в тёмной комнате как единственный источник света во всём доме, и я зашёл — не шпионить, просто посмотреть, не забыл ли ты его выключить, как всегда просишь нас делать со светом. Экран показывал переписку. Не рабочую. С участником хора нашего прихода — женщиной, чьё имя я не буду здесь писать, потому что оно и так слишком долго занимало пространство в моей голове. Слова там были не те, что произносишь с кафедры. Стоял в тёмном кабинете, четырнадцатилетний, и читал строки, которые превращали двадцать лет воскресных проповедей о верности в надпись на песке.