Правила идеального слияния

Лана Эвера

Правила идеального слияния

Посвящается каждой женщине, которая ищет дорогу к себе

Вместо

пролога

Обращение

к

той

,

которая

держит

эту

книгу

Знаешь, когда я только начинала придумывать эту историю, я хотела написать идеальный роман: безупречный сюжет, безупречные диалоги, безупречную героиню, которая всё держит под контролем и ни разу не ошибается. Я даже список составила. А потом рассмеялась. Идеальная героиня быстро становится скучной. Интересна та, у которой план рассыпается, волосы живут отдельной жизнью, а достоинство иногда держится на одной чашке кофе.

Все персонажи и события этой книги полностью вымышлены. И всё же в её основе лежит живое, обнажённое сердце. Я бесконечно благодарна женщинам, которые доверились мне и поделились своими историями. Ваша смелость, ваши сомнения и надежды стали тем самым вдохновением, которое помогло мне создать собирательный образ Николь. Спасибо за ваши откровения — они подарили этой вымышленной истории настоящую душу.

Помни: зеркало этого романа отразит ровно то, что прямо сейчас болит, жаждет или ликует внутри тебя. Любые совпадения — лишь проекция твоей собственной души.

Часто нам кажется, что всё в жизни продумано и разложено по полочкам. А потом судьба одной тихой улыбкой выбивает опору из-под ног. Она не даёт гарантий, зато щедро преподаёт уроки. И самый главный из них начинается именно тогда, когда привычный мир рушится.

В такие секунды важно осознать: у Вселенной нет других рук, чтобы обнять и спасти тебя, кроме твоих собственных. Ты в силах переписать старый сценарий — ведь именно ты единственный архитектор своей судьбы и своего удовольствия.

Не бойся оставлять прошлое в руинах и смело иди навстречу своим страхам. Именно там, где ты отпускаешь тотальный контроль и начинаешь просто чувствовать, рождается твоя истинная, магнетическая сила. Сделай этот шаг к себе — настоящей, живой и свободной — и мир тихо откликнется на эти перемены. Он больше не станет прежним, потому что навстречу ему наконец-то вышла женщина, которая перестала прятаться.

Мир ждёт именно тебя. Время пришло. А теперь — давай откроем первую страницу.

Январь

1

января

Этот дневник появился на свет исключительно по настоянию моего психотерапевта. На предновогоднем сеансе доктор посмотрела в мои уставшие глаза, где не осталось и намёка на веру в чудо, и спокойно сказала:

— Николь, купи блокнот. И пиши туда всё. Без цензуры, приличий и тормозов. Каждую грязную мысль, потаённый страх и эротическую фантазию, от которой сводит низ живота.

Терапевтическая уловка? Скорее чистый лайфхак. Пока мысли перестают метаться в голове и ложатся на бумагу — чёткие, дерзкие, иногда совершенно неприличные, — я хотя бы вижу, что происходит. Бумага, в отличие от людей, не перебивает и не говорит: «Ты опять всё усложняешь». Очень полезное качество.

Что ж, я послушно купила блокнот. Тяжёлый, в дорогом кожаном переплёте цвета спелой вишни. Провожу пальцами по матовой обложке — и будто ощущаю запах роскоши и скрытого порока. Поможет ли он мне склеить душу? Посмотрим.

2

января

С самооценкой у меня всё отлично — корона держится прочно. На работе я тоже звезда: всё горит и спорится, а самые сложные переговоры я обычно умудряюсь свернуть в свою пользу. Иногда мне даже кажется, что если однажды исчезнет весь отдел, я просто поставлю рядом вторую чашку кофе и продолжу.

Что ж, дорогой, готовься: пора устроить тебе изящный, чисто женский рейдерский захват. Посмотрим, к чему приведёт этот эксперимент. Но начать мне придётся с тотального разоружения перед самой собой. Никаких красивых фраз. Только правда. Даже если она будет корявой. Особенно если будет корявой. Погнали?

3

января

Для подписчиков в блоге я — безупречный фасад «сильной и независимой» женщины. В семейном чате родственников — главное разочарование. Несостоявшаяся свекровь наверняка назвала бы меня бесстыжей грешницей, в то время как подруги искренне верят, будто я круглосуточно проживаю ту самую заветную жизнь с обложки глянца.

Сколько людей — столько и диагнозов в моей карте общественного мнения. Если бы за каждый ярлык мне платили хотя бы по доллару, я бы давно купила тот самый уютный особняк в Хэмптоне. С бассейном. И желательно без соседей, которые знают, как мне правильно жить.

Но под слоями этих фильтров и чужих ожиданий скрываюсь настоящая я. Николь.

И вот мне сорок два. Я никогда не была замужем, у меня нет детей. А из официальных достижений, способных довести консервативное общество до инфаркта, — успешная карьера и внушительная, кинематографичная коллекция историй исключительно горизонтального толка.

Признаю: некоторые мои романтические безумства были настолько горячими, что Квентин Тарантино, пожалуй, попросил бы добавить ещё пару сцен. Там было всё: от прохлады шёлковых простыней до решений, за которые наутро хотелось выписать себе строгий выговор. Хорошо хоть я умею смеяться над собой. Иначе пришлось бы заводить отдельный отдел внутреннего контроля.

Я так и не превратилась в каноническую домашнюю женщину, которая ждёт мужа у окна, пахнет сдобной выпечкой и баюкает троих ангелов. Но, чёрт возьми, я безумно люблю ту притягательную женщину, которая сейчас смотрит на меня из зеркала, медленно поправляя бретельку кружевного бра. Её взгляд — прямой, без оправданий. И в нём столько силы, что хочется рассмеяться: «Да, это я. И мне с собой не стыдно».

Сегодня утром, пока весь Нью-Йорк ещё спал, я сделала две вещи, которые никак не связаны ни с работой, ни с мужчинами. Первая — расстелила коврик для йоги. Психотерапевт назвала это заботой о себе. Я назвала это попыткой не поссориться с собственным позвоночником. Вторая — записалась на курс корейского языка. Видимо, кризис среднего возраста у меня будет с субтитрами.

Клеопатра знала девять языков, я пока остановилась на четырёх — пора догонять. Деловой английский, чувственный французский, обжигающий испанский и русский, на котором моя мама умеет выразить недовольство одним взглядом. Корейский будет пятым. В моём случае полиглотство — это не амбиция. Это способ не заскучать.

8

января

Сегодня мой законный, выстраданный выходной, который я — как истинная женщина со сложной и трепетной душевной организацией — решила потратить на свидание со своим мужчиной. Да-да-да… Вопреки моему плотному графику «неожиданных приключений» (которые я, клянусь, никогда не планирую заранее — они всегда находят меня сами), у меня есть постоянные, глубокие отношения.

Мужчина, от которого я вот уже восемь лет жду заветного кольца. Восемь лет — Карлос. За это время можно было дважды окончить Гарвард, сделать карьеру в НАСА или вырастить троих детей. Но я предпочла роль преданной Хатико, чьё затянувшееся ожидание щедро приправлено латиноамериканской страстью. Правда, страстью преимущественно с моей стороны.

Если быть до конца честной, в этой бесконечной драме материальную выгоду получил лишь один человек — мой психотерапевт. На деньги, которые я принесла ей за годы разговоров о наших бруклинских отношениях, можно было бы уже поставить небольшой памятник моему терпению. Желательно с табличкой: «Она правда старалась».

10

января

Карлос принадлежит к той категории мужчин, которых принято политкорректно называть «молодыми сорокалетними». Если быть совсем точной, ему тридцать восемь. Он чертовски, породисто красив. Из тех порочных красавцев с обложки глянца, от одного взгляда на которых у женщин мгновенно подкашиваются колени. Карлос всегда полон грандиозных планов и обладает одной огромной, всепоглощающей любовью в жизни — к своей маме, живущей в Буэнос-Айресе. Однако для их неземной духовной связи пять тысяч миль Атлантического океана — так, мелкие брызги.

В свободное от бесконечных созвонов с Аргентиной время Карлос работает успешным архитектором. Его гонораров вполне хватает, чтобы покрывать аренду роскошного лофта в Бруклине с панорамным видом на Манхэттенский мост. А ещё он тотально увлечён саморазвитием, медитациями и высокими материями.

Карлос настолько глубоко ушёл в свой внутренний дзен, что почти не замечает других женщин. Иногда мне кажется, что в минуты просветления он вообще забывает, что рядом с ним есть женщина. Я. Очень удобно. Особенно если ты эта женщина.

Пока я мысленно срываю с этого латиноамериканского Аполлона льняную рубашку, представляя его горячие руки на своих бёдрах, он может часами, увлечённо и мягко рассказывать мне о влиянии фаз луны на архитектуру будущего. Плотские утехи для него слишком приземлены. Наш духовный гуру занят созерцанием прекрасного, пока его женщина медленно сходит с ума от нереализованного желания в кружевном белье за пятьсот долларов.

И ровно в тот момент, когда я уже готова задушить его этой самой бретелькой, его телефон разрывается привычной мелодией — той самой, которую он не меняет годами. Космос замирает. На экране вспыхивает надпись: «Мамуля». Мой бруклинский Будда мгновенно теряет свой астральный вид, расплывается в детской улыбке и щебечет в трубку: «Привет, мамочка!»

Кажется, архитектура будущего подождёт. Как и я.

12

января

Иногда мне кажется, что я живу на двух разных частотах: на одной я всё контролирую, закрываю сделки и держу лицо, а на другой — просто женщина, которой хочется, чтобы её заметили не как идеального партнёра, а как желанную. Эти частоты никак не хотят синхронизироваться. И, честно говоря, я устала быть собственной службой технической поддержки.

Сегодня утром, на коврике, в тишине, я вдруг вспомнила Фриду Кало. Не её цитаты — её автопортреты. Фрида рисовала свою боль — буквально: каждый холст был попыткой посмотреть на собственные раны и не отвернуться. Сломанный позвоночник, предательство Диего, выкидыши — она не прятала этого, она переводила боль в цвет и линию. Я не рисую. Я записываю. Разница в том, что Фрида стала гением, а я пока просто женщина с дорогим блокнотом. Но суть одна: пока ты не посмотришь своей боли в глаза — она будет смотреть на тебя из каждого угла.

В такие моменты я думаю о надежде. Не о красивой, книжной надежде, а о той, которая умеет держать тебя на одном месте годами. Она шепчет: ещё немного, ещё неделя, ещё один разговор — и всё изменится. Удобная штука. Почти как обезболивающее. Только потом обнаруживаешь, что вместе с болью она выключила и движение. А я больше не хочу жить в режиме «ещё немного».

14

января

Оказывается, слухи о грядущем слиянии компаний — вовсе не слухи. Завтра босс собирает экстренное совещание, чтобы озвучить стратегический план на год, свои гениальные идеи и… тайные сомнения.

Шеф мне безумно доверяет. Я для него — правая рука. И левая, к слову, тоже. Что касается масштаба моих официальных обязанностей, его можно смело сравнить со всеми томами «Гарри Поттера», сложенными вместе. С той лишь разницей, что магии во всей этой рутине ноль, а ответственности — на целую армию.

Закрывая крышку ноутбука в конце таких дней, я выбрасываю из головы всю эту бесконечную гонку за продуктивностью. Мои мысли — только о ночи. О пространстве, где я вправе быть и царицей, и наложницей — кем угодно, лишь бы оставаться собой, не думая о том, чего от меня ждут. Там я разрешаю себе всё: властность и уязвимость, капризы и нежность. Там нет правильного и неправильного. Есть только я — настоящая, живая и противоречивая»

Потом я встряхиваюсь, одёргиваю рукав безупречно выглаженного пиджака, делаю глоток остывшего кофе — на вкус он уже как слёзы главного бухгалтера, — и усмехаюсь. Ну да, Николь, прекращай. Какая ещё «ночь без правил»? Твой максимум на сегодня — страстный роман с ортопедической подушкой и проверка, выключен ли рабочий чат. Тоже, между прочим, отношения.

18

января

На выходных мы с Карлосом катались на коньках. Идеальная зимняя открытка: пушистый снег, далёкие огни Бруклина, мы красиво скользим по зеркальному льду, нежно держась за руки, а после — обедаем в невероятном японском ресторане, где подают лучшие суши на Манхэттене. О сексе можно даже не спрашивать. Логика моего дневника проста и безжалостна: если я не пишу о нём, значит, его не было.

Моя жизнь с этим породистым мужчиной вполне могла бы превратиться в красивую историю любви со страниц глянца. Или — в самое настоящее романтическое болото: тихое, благополучное, подёрнутое зелёной ряской предсказуемости. Не опасно. Не больно. И до невозможности скучно. А скука, как выяснилось, тоже умеет разрушать отношения — просто делает это в тапочках.

У нас, точнее у меня, есть один маленький, крошечный нюанс размером с Эмпайр-Стейт-Билдинг: Карлос меня не хочет.

Не то чтобы совсем. Изредка, примерно раз в три-четыре месяца, он всё же сдаётся под моим яростным натиском. В эти редкие ночи я выжимаю из себя максимум: лучшее шёлковое бельё, соблазнительные изгибы, шпильки и томные стоны. Но когда этот мимолётный праздник плоти заканчивается, я снова возвращаюсь на сухой паёк.

На мои прямые, полные отчаяния вопросы: «Ты не хочешь меня? Со мной что-то не так?» — он неизменно смотрит на меня своими бездонными глазами, мягко прижимает к груди и отвечает: «Николь, ну что за глупости. Я безумно тебя хочу. И я показываю тебе это каждый раз, когда обнимаю».

В такие моменты он обнимает меня примерно так же, как я обнимаю свою любимую бабушку. Тепло, уютно, безопасно. И абсолютно, кастрирующе асексуально. В эту секунду во мне заживо умирает женщина и рождается циничный терапевт, готовый кричать от бессилия.

Иногда я думаю: если уж искушение пришло, может, не стоит делать вид, что его нет. Моё тело давно знает ответ раньше головы. Я чувствую желание каждой клеткой — и именно поэтому особенно смешно наблюдать, как Карлос сидит напротив со своим ледяным дзеном. Я скольжу ладонями по его горячей коже, жду ответного огня и натыкаюсь на тишину. Невероятно. Даже лёд в Центральном парке кажется мне темпераментнее.

Мой бруклинский архитектор глух к этой частоте.

20

января

Восемь бруклинских лет с Карлосом — далеко не первая жемчужина в ожерелье моих напрасных девичьих надежд. До этого яркого, но бесплодного аргентинского карнавала в моей жизни был Сергей — мужчина с Урала, чьи пальцы творили со мной такую виртуозную тактильную магию, что сам Моцарт, услышь он эту партитуру хриплых вздохов, тут же переписал бы свои шедевры.

Эти симфонии чистого удовольствия могли бы войти в золотой фонд мировой классики… если бы хоть одна из них закончилась маршем Мендельсона.

Семь лет на Урале, восемь в Нью-Йорке. Складываю — получается пятнадцать лет ожидания кольца. Вполне приличный тюремный срок за преступление, которого я не совершала. Или диплом профессора по дисциплине «Искусство наступать на одни и те же грабли».

Пора завязывать с философией. Питаться иллюзиями пятнадцать лет подряд — это уже какое-то расстройство пищевого поведения. Хватит раскисать, Николь. Можно признать, что тебе больно, и всё равно встать. Эти две вещи прекрасно уживаются в одном человеке.

25

января

Сегодня днём шеф вызвал меня к себе. Мой обычно непроницаемый босс выглядел потерянным. Делясь тревогами по поводу грядущего слияния, он подошёл почти вплотную и протянул мне увесистую папку, тихо, почти заговорщически произнеся:

— Николь, я не могу доверить это никому, кроме тебя. Пожалуйста, разберись.

Эти сомнения материализовались в конфиденциальный архив объёмом ровно в сто тридцать пять страниц. Именно им я и занимаюсь всё своё рабочее и нерабочее время. Сто тридцать пять страниц коммерческих тайн, финансовых графиков и чужих грязных секретов были вручены прямо в мои руки.

Которую ночь подряд я пью литрами крепкий чёрный кофе, чтобы не уснуть прямо на бумагах и хоть как-то удержать ускользающую реальность. Пока весь Нью-Йорк за окном наслаждается жизнью, я сижу в шёлковом халате на полу среди распечаток, пытаясь раскодировать этот корпоративный ребус.

Мои пальцы скользят по гладкой, прохладной бумаге документов с той же чувственной точностью, с какой когда-то скользили по горячей коже мужчин, оставивших след в моей памяти.

Сейчас моим главным, самым требовательным и ненасытным любовником стал этот аудит грядущего слияния. Из плюсов: от этого партнёра я гарантированно получу полное, стопроцентное удовлетворение всех моих амбиций. И, в отличие от Карлоса, с которым мы всю неделю общаемся исключительно в режиме сухих рабочих созвонов, этот бумажный мерзавец хотя бы физически присутствует в моей спальне. Главное — выдержать этот марафон и не умереть от истощения прямо на нашей бумажной постели.

30

января

Я до сих пор перебираю этот тайный архив. Вчитываюсь. Вылавливаю нестыковки между строк. Но мозг, уставший от сухих цифр, упрямо улетает в другие плоскости. К Клеопатре, например. Я думаю о женщинах, которые умели не только нравиться, но и говорить так, чтобы их слушали. Клеопатра знала девять языков — и, если верить историческим рассказам, прекрасно понимала цену точного слова. Вот чему я действительно хочу у неё научиться: не соблазнять словами, а попадать ими точно в цель.

Жаль, Клеопатра родилась не в том веке. Мы бы точно пили с ней ледяное игристое в изнеженном полумраке первого класса, небрежно покачивали туфлями на шпильках и перемывали кости мужчинам. И за бокалом я бы обязательно вывела, с кем из римских топ-менеджеров свидания были ярче — с Юлием Цезарем или Марком Антонием. Хотя, судя по финалу их историй, корпоративный аудит в Древнем Риме хромал на обе ноги. Цезаря зарезали в сенате, Антоний сам ушёл из жизни после поражения при Акциуме, а Клеопатра… Клеопатра выбрала себя. Не Цезаря, не Антония — себя. Пусть и драматично, пусть с аспидом — умное, кстати, слово: так называют ядовитую змею, а не только экзотическую мазь для губ. Но — себя. И в этом мы, может быть, похожи. Только я пока не готова ни к аспиду, ни к драме. Я пока просто покупаю блокнот и учу корейский. Но направление — то же.

31 января

Последний день месяца. Утренняя йога, пятьдесят корейских слов, литр кофе. Единственное, что полностью моё, — не Карлос, не работа, не чужие ожидания. Коврик, блокнот, дыхание. И тихое, пока ещё непривычное ощущение: я начала что-то, что принадлежит только мне. Маленький шаг? Конечно. Но я никогда не обещала себе начинать с гигантских прыжков.

Доктор спрашивала на сеансе: «Чего ты хочешь?» Я ответила: «Чтобы он меня выбрал». Она помолчала и спросила: «А ты себя — выбрала?» Я тогда не ответила. Но сегодня, стоя на коврике в тишине, впервые подумала: может быть, это и есть первый шаг. Не ждать, когда выберут. А выбрать себя. Самой. Даже если страшно. Даже если пока не очень получается.

ПРАВИЛО ИДЕАЛЬНОГО СЛИЯНИЯ № 1

Не соглашайся на роль второстепенного персонажа. Если ради мужчины тебе приходится сознательно уменьшать масштаб собственного «Я», это не компромисс, а постепенная потеря себя. Ты заслуживаешь быть соавтором отношений, а не удобным дополнением к чужому сценарию.

Февраль

3 февраля

Вопросы шефа по поводу слияния растут как лавина: на одну найденную нестыковку он стабильно присылает десяток новых запросов. Конечно, приятно, когда уважение к твоему профессионализму пробивает потолок, но даже державшему небо Атланту наверняка иногда хотелось сбросить этот купол и уйти в законный отпуск. Ничего, уральское упрямство просто так не сломить. Пусть лавина катится — я пересчитаю её по снежинке.

Во всём этом безумии есть один жирный плюс: из головы наконец-то выветрился Карлос с его вечными «не могу», «я занят» и «у меня новый проект». Оказывается, чужие финансовые махинации — лучшее успокоительное для разбитого сердца. Пока я увлечённо копаюсь в графиках, мои личные драмы послушно стоят в сторонке. Сейчас явно не до них, сейчас — время снежинок.

Утром, перед тем как нырнуть в эту корпоративную мясорубку, двадцать минут на коврике. Йога становится моим единственным островком, где я не думаю. Тело тянется, дыхание выравнивается, и на секунду я забываю, что у меня есть телефон, почта и босс. Потом открываю глаза — и всё возвращается. Но эти двадцать минут мои. Только мои.

В обед я всё-таки вышла на улицу ради своего маленького бунта. Целых пять минут демонстративно не проверяла почту и не спасала мир — стояла на бруклинском ветру с чашкой кофе, наслаждаясь священным правом на тишину посреди корпоративного апокалипсиса.

Правда, моя свобода продлилась ровно четыре минуты и сорок семь секунд. Именно столько времени потребовалось боссу, чтобы выдать в мессенджер три «СРОЧНО!» и одно паническое «Ты где?!». Ну и ладно. Зато я успела почувствовать себя женщиной, которая способна на пятизначный бунт. Маленький, жалкий, с дедлайном — но бунт.

5 февраля

Прилетела мамочка моего ненаглядного Карлоса. И я искренне не понимаю, почему эта почтенная донья может десять дней жить с ним под одной крышей в бруклинском лофте и совершенно не мешать будущему гению архитектуры. Ей позволено крутиться вокруг него и нарушать любые личные границы, а вот мне, его женщине, отвлекать творца от чертежей и высоких материй категорически запрещено. Моё присутствие, видите ли, разрушает его хрупкий творческий дзен.

Сегодня я приглашена на этот семейный праздник фальшивого счастья. Несостоявшаяся свекровь уже приготовила традиционный аргентинский ужин и теперь ждёт встречи с той самой «замечательной девушкой», которая так самоотверженно помогает её мальчику стать выдающимся архитектором. Великим мастером, которому спустя тысячелетия будут аплодировать чьи-то чужие правнуки. Ведь своих правнуков у Карлоса определённо не будет. Ну, по крайней мере, со мной. С нашей частотой интимной жизни я пока не вижу ни единого шанса даже на зачатие, не говоря уже о продолжении рода.

И тут я вспоминаю Заху Хадид. Женщину, которая в мире прямых линий умудрилась сделать кривую своим языком. Она получила Притцкеровскую премию — высшую награду в архитектуре, — и всю жизнь строила то, что другим казалось невозможным. Её проекты не просили разрешения быть странными, смелыми или непохожими. Они просто были такими. Мне нравится эта мысль. Красота не обязана быть симметричной. И женщина тоже.

Я вспоминаю Заху не с грустью — с уважением. Она выбрала свой путь и прошла его до конца, без оглядки на чужие ожидания. Но когда я смотрю на Карлоса, который тоже спит по четыре часа и тоже считает работу своей единственной семьёй, я вижу: он — не Заха Хадид. Заха горела своим делом так ярко, что мир не мог отвести взгляд. Карлос же прячется за работой, как за стеной, и называет это «дзеном». Заха не вышла замуж не потому, что боялась — а потому что не хотела. Карлос не строит семью не потому, что не хочет — а потому что не может. Разница тонкая, как линия чертежа, но именно она разделяет величие от бегства.

Карлос со своей мамочкой напомнили мне старика Фрейда, который считал, что вся человеческая жизнь движется двумя моторами: жаждой величия и сексуальным влечением. Не буду спорить с классиком — мой аргентинский Будда явно загнал оба мотора в один гараж, но завести умудряется только первый. Величие? Полный вперёд. Сексуальное влечение? Стоит в гараже на ручнике, аккумулятор сел, а мамуля потеряла ключи.

Искренне надеюсь, что доктор на следующем сеансе не станет диагностировать мне банальный мазохизм. Пусть это будет что-то более элегантное: «хроническая склонность к самообману с элементами театрального оптимизма». Звучит почти как диагноз, которым можно гордиться. А если Фрейд прав и Карлос действительно строит свои башни ради величия, то мне остаётся только признать: здания не уходят. Здания не требуют. Здания вообще умеют быть очень удобными партнёрами.