Теневая Омега для истинных Альф

— У тебя есть всё время мира, — сказал Артём.

— Нет, — сказал Максим. — У нас есть до рассвета. Владлен пришлёт следящих к утру. Он знает, что ты ушла. Егор не сможет задержать его вечно. Но мы не уйдём. Мы останемся здесь, в этом доме, пока ты не будешь готова.

— А Дамир? — снова спросила я, и сама не поняла, почему всё время спрашивала о нём. Может, потому что Максим был рядом, горячий, близкий, понятный. Артём, рядом, спокойный, чёткий. А Дамир, нет. Дамир был в тени, и я не знала, далеко ли он или близко, уходит или остаётся, слышит или нет. И от этого незнания было тревожно, не страшно, тревожно, как будто одна из трёх опор была невидимой, и я не знала, держит ли она вес.

— Дамир, — сказал Максим, и в его голосе было что-то, чего я не слышала раньше. Не раздражение. Не зависть. Уважение. Тяжёлое, неохотное, как у сильного, который признаёт сильнейшего. — Дамир уйдёт последним. Дамир всегда уходит последним. Он, тот, кто закрывает дверь.

Я обернулась. Тень в углу была пуста. Дамир исчез. Но чёрная нить не ослабла. Не натянулась. Просто была. Как гравитация. Как дно. Как то, что не уходит, потому что не может.

Огонь в печи потрескивал. Тени плясали по стенам. За окном, лес, река, темнота. Три метки на шее горели, золотая, серебряная, чёрная, и не гасли.

Я стояла в чужом доме, в чужом лесу, в чужой жизни, и впервые за двадцать три года не хотела домой. Потому что дома не было. Дом был ложью. Дом был чаем и хлебом, забором и периметром, матерью, которая травила, старейшиной, который ломал, пекарем, который молчал.

Здесь, не было дома. Здесь был лес. Река. Огонь в печи. И трое, которые ждали меня триста, четыреста и вечность.

Я села обратно. Максим подвинулся, не отодвинулся, подвинулся, так, что его плечо касалось моего, и от этого касания было тепло, и зверь внутри, запертый, отравленный, почти убитый, поднял голову и завыл. Тихо. Беззвучно. Но я услышала. И они услышали.

— Расскажите мне всё, — сказала я. — С самого начала. Кто я. Что я. Зачем меня травили. И что будет дальше.

Артём кивнул. Максим кивнул. Дамир, не кивнул, потому что его не было. Но чёрная нить дёрнулась, едва заметно, как пульс на дне, и я знала: он слушает.

И я начала узнавать.

Глава 6. Пробуждение

Первые три дня без чая были худшими в моей жизни. Не потому что мне было плохо физически, хотя было и плохо: голова раскалывалась, руки тряслись, тело горело, как в лихорадке. А потому что я чувствовала, как клетка рушится. Не снаружи, изнутри. Волчья ягода, которая шестнадцать лет держала зверя, уходила из тела, и с каждым часом, с каждым глотком чистой воды вместо горького чая, зверь поднимался.

Сначала тёплое покалывание в пальцах. Потом жар в груди, как костёр, в который подбросили хворост. Потом зрение. Мир стал острым, как нож: я видела каждый лист на деревьях за окном, каждую каплю росы на траве, каждое движение птицы в небе. Видела, как паук плетёт паутину под крышей, с двадцати метров, в темноте, без бинокля. Видела, как кровь пульсирует под кожей Максима, когда он ходит по дому, тёплая, красная, живая река под кожей. И каждый раз, когда я это видела, внутри что-то дёргалось и тянулось, как поводок, на котором держат зверя, который хочет подойти.

Запахи. Запахи стали невыносимыми. Я чуяла всё: дым от печи, хвою за стеной, речную воду, землю, мох, грибницу под корой. Чуяла Максима, дым, хвоя, зверь, тепло, и от его запаха внутри всё сжималось и тянуло. Чуяла Артёма, дождь, мята, мёд, прохлада, и от его запаха хотелось закрыть глаза и отдаться, не сопротивляться, просто быть рядом. Чуяла Дамира, или, точнее, чуяла его отсутствие. Там, где он проходил, воздух становился другим: гуще, тяжелее, тише. Как будто кто-то вынул из него все запахи и оставил только вес. И от этого веса чёрная метка на шее пульсировала, не жаром, не холодом, а тянущей пустотой, как голод, который нельзя утолить едой.

Первую ночь я провела без сна. Лежала в кровати, в комнате, которую мне отвели, маленькой, с односпальной кроватью, шерстяным одеялом и окном на лес. За стеной Максим. Его дыхание я слышала через стену, через доски, через всё. Ровное, глубокое, с рычащими нотками на выдохе. Он не спал. Я знала. Зверь не спит, когда рядом его.

Артём спал этажом выше. Я слышала и его, тише, ровнее, как метроном. Но и он просыпался. Я чувствовала, как его дыхание сбивалось каждый раз, когда я ворочалась, как будто он слышал меня через пол, через балки, через всё. Как будто связь не знала стен.

Дамир не спал никогда. Я не знала, где он, но знала, что он не спит.

На вторую ночь я проснулась от собственного крика. Не крика, воя. Зверь внутри меня рвался наружу, и тело горело, как печь, и метка на шее, две точки, золотая и серебряная, пульсировала так, что я видела свет сквозь кожу. Третья, чёрная, не пульсировала. Она давила. Как якорь, который держит корабль в буре.

Максим ворвался первым. Без стука, без предупреждения, просто открыл дверь, и от него шёл жар, как от камина. Его глаза были жёлтыми, полностью жёлтыми, зрачки, тонкие вертикальные линии, клыки удлинены. Зверь. Он стоял в дверях, и зверь в нём рвался к зверю во мне, и между ними невидимая нить, связь, которая тянула и пела.

Он не спросил разрешения. Не спросил, можно ли войти. Он вошёл, как входят в свою комнату, в свой дом, к своему. Его ноги, босые, тяжёлые, простучали по доскам, и он сел на край кровати, и его рука, большая, горячая, легла мне на затылок, и пальцы сжались в волосах, и от этого прикосновения золотая метка вспыхнула, как звезда, и жар прошёл через его руку в меня, и зверь внутри затих. Не уснул, затих. Прислушался. Узнал.

— Тише, — сказал он, и его голос был рычащим, но мягким, как рык волка, который защищает, а не нападает. — Тише, маленькая. Я здесь.

Артём встал за ним. Тоже зверь, серые глаза стали тёмными, почти чёрными, зрачки сузились. Но он не двигался, не подходил, стоял в тени, и я видела, что он держит себя, как держат поводок на зверя, который рвётся, но не должен. Его руки сжаты в кулаки, костяшки белые, дыхание рваное, короткое. Он хотел подойти. Я видела это по тому, как его тело подалось вперёд, на миллиметр, по тому, как его пальцы разжались и снова сжались, по тому, как ноздри расширились, втягивая мой запах, мой, и жар, и боль, и зверя. Но он ждал. Не разрешения, сигнала. От меня. От Максима. От кого угодно.

— Дышу, — прошептала я. — Я просто дышу.

— Нет, — сказал Максим, и его рука на моём затылке сжалась крепче, и он наклонился ближе, и его дыхание, горячее, с рыком, коснулось моего лица. — Ты не дышишь. Ты воишь. Зверь выходит, Алина. Не сопротивляйся. Не запирай его. Он не враг. Он, ты.

Я закрыла глаза и отпустила. Не сознательно, не умом, не волей. Просто перестала держать. Как отпускают верёвку, которую сжимала шестнадцать лет, и руки разжимаются, и верёвка падает, и тело горело. Кожа покрылась мурашками, потом жаром, потом чем-то, что было не болью и не удовольствием, а чем-то третьим, для чего не было слова. Когти. Я почувствовала, как ногти на руках стали длиннее, острее, как они царапнули простыню, и ткань разорвалась с тихим звуком, как бумага. Зрение стало ещё острее, я видела в темноте, видела пылинки в воздухе, видела тепло тел, Максима, красно-жёлтого, как угли, и Артёма, синеватого, как лунный свет.

И запах. Я чуяла их. Не просто дым и мяту, всё. Каждую ноту. Сердце Максима билось быстро, мощно, как барабан. Кровь Артёма, медленнее, глубже, как подземная река. Их звери рвались ко мне, и мои к ним, и между тремя зверями стояла только тонкая стена, стены комнаты, стены контроля, стены привычки.

Максим положил ладонь мне на лоб. Шершавую, горячую, и от прикосновения метка вспыхнула, золотая, яркая. Жар прошёл через его руку в меня, и зверь внутри затих. Не уснул, затих. Прислушался. Узнал. Его большой палец провёл по моей скуле, медленно, грубо, как лапа зверя, который не умеет гладить и потому трёт, и от этого прикосновения по телу прошла волна, горячая, густая, от которой низ живота заныл, и я сжала бёдра, и тихий звук, не стон, что-то меньше, что-то, что я не хотела выпускать, всё-таки вышел.

Максим услышал. Его зрачки расширились, и рык в его груди стал громче, и я видела, как его руки, обе, сжались на простыне по бокам от моего тела, как когти, его когти, не ногти, когти, прорвали ткань, и матрас под простынёй хрустнул.

— Вот так, — прошептал он. — Вот так, маленькая. Я держу.

Артём подошёл. Медленно, как подходят к раненому зверю, который может укусить. Его рука легла мне на плечо, прохладная, ровная, и от его прикосновения серебряная метка вспыхнула, и второй жар, не горячий, а глубокий, как земля зимой, тёплая снизу, прошёл через меня. Два жара встретились внутри, и зверь, который рвался, который кричал, который горел, лёг. Просто лёг, как собака у ног хозяина, и закрыл глаза, и замурчал. Не звуком, вибрацией, которая прошла через всё тело и затихла в груди.

Его пальцы, длинные, прохладные, медленно прошлись по моему плечу, по ключице, и остановились у горла, у пульса, и я чувствовала, как он считает удары сердца. Его лицо было близко, я видела его глаза, серые, тёмные, и в них было то же, что и у Максима: голод и нежность и страх. Но ещё осторожность. Артём трогал меня так, как трогают тонкий лёд, который может треснуть.

Я открыла глаза. Оба альфы стояли надо мной и в их глазах было одно и то же: голод, нежность и страх. Голод звериный, первобытный, от которого мне стало жарко между ног. Нежность неуклюжая, как у зверей, которые умеют только рычать и прижимать, но не гладить. Страх не за себя. За меня.

— Вы в порядке? — спросила я, и мой голос был хриплым, с рычащими нотками, которых я раньше не слышала у себя.

Максим засмеялся. Коротко, хрипло, как лай.

— Ты спрашиваешь нас? Ты только что чуть не обернулась впервые в жизни, и ты спрашиваешь нас?

— Я не обернулась, — сказала я. — Я…

Я посмотрела на руки. Когти втянулись. Ногти обычные, короткие. Но простыня порвана. Три длинные борозды, как от ножа. Мои.

— Начало, — сказал Артём тихо. Его рука всё ещё лежала на моём горле, и я чувствовала, как его пальцы дрожат едва заметно, как струна, которую задели кончиком пера. — Это только начало.

Максим не убрал руку с моего затылка. Его пальцы всё ещё были в моих волосах, и он не двигал ими, просто держал, как держат то, что боятся упустить. И я не просила убрать. Потому что от его руки, тяжёлой, горячей, грубой, шло тепло, которое не было ни нежностью, ни страстью. Было безопасностью. Как от стены, за которой можно спрятаться.

Артём убрал руку первым. Медленно, неохотно, как отрывают от чего-то тёплого в холодный день. Его пальцы скользнули по моей коже от горла к плечу, от плеча к ключице и остановились. Я видела, как он сжал кулак, как костяшки побелели, как он заставил себя отстраниться. Его контроль трещал, как лёд над рекой, и я видела трещины по тому, как дрожал его подбородок, по тому, как желваки на скулах ходили, по тому, как дыхание стало рваным.

— Спи, — сказал он. — Мы будем рядом.

— Я не могу спать, — ответила я. — Он не даёт. — Я имела в виду зверя, который ворочался внутри, как сверчок в коробке. — Он хочет…

— Я знаю, чего он хочет, — сказал Максим, и его голос стал ниже, рык глуше, и я увидела, как его глаза, жёлтые, звериные, прошлись по мне: от лица к шее, к метке, к ключицам, к груди, и ниже, к одеялу, под которым я лежала. И от этого взгляда мне стало жарко, не от зверя, от него. — Я знаю. Но не сейчас. Не так.

Он встал. Его тело, большое, тёмное в свете печи, поднялось, и я увидела, как он сжал кулаки, как его челюсть стиснулась, как он заставил себя отойти от кровати. Два шага. Три. Он остановился в дверях, и я видела его спину, широкую, с мышцами, которые двигались под кожей, как канаты, и татуировку волка на предплечье, которая казалась живой в мерцающем свете.

— Если что, кричи, — сказал он, не оборачиваясь. — Я услышу.

Артём не ушёл. Сел на пол, у стены, спиной к дверям, и его серые глаза были закрыты, но я знала, не спит. Слушает. Держит.

Дамира я не видела. Но чёрная нить тянулась не к стене, не к двери, а вниз, как будто он стоял под домом, под полом, в земле, в том месте, откуда растут корни. И от этой нити, тонкой, тяжёлой, как свинцовая струна, шло спокойствие. Не тепло и не холод. Тишина. Глубокая, как колодец, на дне которого не вода, а камень.

Я закрыла глаза. Зверь внутри ворочался, но тише, не рвался, ворчал. Как будто ему сказали «подожди», и он ждал. Впервые за шестнадцать лет ждал, а не кричал.

И я заснула. Впервые не от обморока, от усталости, от жара, а от их присутствия.

Г