Пышка не по карману, мажор

— Это не за молчание, — сказал он. — Аванс на подготовку коллекции.

Варвара посмотрела на конверт.

Вот так они и делают, подумала она. Меняют название — и вещь становится будто другой. Не покупка, а поддержка. Не давление, а предложение. Не слабость, а рациональность.

Ей нужны были эти деньги. До боли нужны. До стыда. До желания схватить конверт и сказать: «Да, беру, потому что мне надо платить людям, покупать ткань, выжить в этом городе и не делать вид, что гордость кормит лучше заказа».

Но если она возьмёт сейчас, именно из его руки, до договора, до условий, до первого реального шага, это останется между ними как маленькая невидимая цепочка.

Она взяла конверт двумя пальцами и вернула ему.

— Нет.

— Варвара.

— Аванс переводится на расчётный счёт после подписания соглашения. С назначением платежа. Прозрачно. Без конвертов. Я, может, и ночевала на полу, но не настолько романтична.

Кирилл Андреевич одобрительно кивнул, прежде чем успел себя остановить.

Марк убрал конверт во внутренний карман пальто.

— Вы сложный человек.

— Я дорогая женщина. Мы это уже обсуждали.

Он неожиданно улыбнулся. Не широко. Не тепло. Но по-настоящему. На одну секунду его лицо стало моложе и опаснее одновременно.

— Не по карману, — сказал он.

— Вот. Запоминаете.

— Не радуйтесь. Я ещё не решил, что вы мне нравитесь как партнёр.

— А я уже решила, что вы мне не нравитесь как человек. Но бизнес иногда требует жертв.

— Смело говорите это человеку, который даёт вам витрину.

— Неверно. Я беру витрину у человека, который задолжал мне уважение.

Марк хотел ответить, но Кирилл Андреевич поднял лист.

— Черновик готов.

Все трое склонились над столом. Варвара прочитала текст внимательно, несколько раз останавливаясь на длинных фразах.

— Вот это убрать, — сказала она, указывая пальцем. — «Стороны признают отсутствие взаимных претензий». Претензии у меня есть. Просто я согласна не превращать их в отдельный вид искусства, пока вы выполняете условия.

Юрист исправил.

— Вот здесь: «ограниченное использование имени». Нет. Моё имя используется только рядом с моим брендом и только по согласованным материалам.

Исправил.

— Здесь: «представитель Vereshchagin Gallery». Нет. Конкретно Марк Сергеевич. А то пришлёте мальчика из отдела маркетинга с лицом, которое ещё не умеет страдать.

Марк посмотрел на неё.

— Вы правда хотите видеть меня здесь?

Варвара подняла глаза.

Правда?

Нет.

Да.

Не знала.

Ей хотелось, чтобы он пришёл и увидел. Не её как «пышку у двери», не скандал, не возможность, а работу. Тяжёлую, нервную, живую. Женщин, которые заходят в мастерскую втянув голову, а выходят так, будто им наконец вернули спину. Ткань, которая не терпит высокомерия. Платья, которые не становятся красивее от чужой снисходительности.

И ещё ей хотелось проверить, что останется от Марка Верещагина, если убрать зал, свиту, фамилию и привычку командовать.

— Хочу, — сказала она. — Потому что иначе вы снова решите, что всё можно понять издалека.

Он промолчал.

Юрист вписал его имя.

Когда все пункты были готовы, Кирилл Андреевич распечатать ничего не мог, конечно, поэтому сделал фотографии листа, отправил куда-то, получил ответ, потом составил короткое предварительное соглашение в электронном виде. Варвара читала с телефона медленно, вслух, иногда останавливаясь и задавая вопросы, которые, по лицу юриста, были на удивление правильными.

Марк стоял рядом и молчал.

Это было, пожалуй, самым странным событием утра.

Когда документ наконец был готов к электронной подписи, Варвара вдруг почувствовала, как сильно устала. Не физически даже. Усталость была глубже: от необходимости быть остроумной, сильной, осторожной, юридически внимательной, публично смелой, внутренне собранной и всё ещё не забыть, что к обеду надо ответить клиентке насчёт зелёного платья.

— Подписывайте, — сказал Марк.

Она посмотрела на экран.

Подпись.

Одна кнопка.

И её маленькая мастерская окажется связана с Vereshchagin Gallery. С ним. С его фамилией. С его отцом. С тем самым миром, который вчера поставил её к техническому выходу.

— Варвара, — сказал Марк тише. — Вы сами этого хотели.

Она подняла взгляд.

— Я хотела витрину. Не вас в комплекте.

— К сожалению, акция временно не разделяется.

И это было почти смешно.

Почти.

Она нажала кнопку.

Марк подписал следом.

Кирилл Андреевич облегчённо выдохнул и тут же сделал вид, что просто глубоко вдохнул для здоровья переговоров.

— Поздравляю, — сказал он. — Предварительное соглашение заключено.

Варвара посмотрела на Марка.

— Не поздравляйте раньше времени. Он ещё коробки не носил.

— Когда я должен явиться? — спросил Марк.

— Завтра. В девять утра.

— В десять.

— В девять.

— У меня встреча.

— Перенесёте. У меня ткани.

— Соколова.

— Верещагин.

Они смотрели друг на друга через стол, и Варвара вдруг поняла, что ей больше не хочется отступать. Ни на шаг. Не из гордости даже. Просто она впервые за долгое время чувствовала, что взяла в руки не только ткань, но и собственный поворот судьбы.

— В девять тридцать, — сказал Марк.

— В девять пятнадцать.

— Вы торгуетесь из принципа?

— А вы опаздываете из сословной привычки?

Он сжал губы.

— Девять пятнадцать.

— Без охраны.

— У меня нет привычки ходить с охраной в мастерские.

— У вас вообще, судя по всему, нет привычки ходить в мастерские.

— Без помощников, — добавил он.

— И без права командовать.

— Это невозможно.

— Учитесь невозможному. Оно полезно для лица.

Кирилл Андреевич собрал бумаги. Марк надел пальто, но перед уходом задержался у двери. Варвара уже думала, что он скажет что-то резкое, финальное, в его стиле. Но он вдруг посмотрел на вишнёвое платье, висевшее на отдельном рейле.

— Почему именно это? — спросил он.

— Что?

— Его все хотят. Почему?

Варвара подошла к платью и поправила рукав.

— Потому что оно не просит женщину стать меньше.

Он посмотрел на неё. Не на платье — на неё.

— Это продаётся?

— Лучше, чем вы думаете.

— Посмотрим.

— Посмотрим, — согласилась Варвара. — Только завтра будете смотреть не из зала для важных людей, а отсюда. Из-за моего рабочего стола.

Марк взялся за ручку двери.

— Варвара.

— Что?

— Не выкладывайте запись до вечера. Дайте нам время подготовить официальный комментарий.

Она чуть прищурилась.

— Нам?

— Вам тоже нужна правильная подача. Иначе вас сожрут быстрее, чем поддержат.

Слово было грубым, но не пустым. Он не угрожал. Он предупреждал.

Варвара посмотрела на телефон со всё ещё включённой записью. Потом выключила камеру.

— До вечера, — сказала она. — Но если в вашем комментарии будет хоть один намёк, что я неправильно поняла ситуацию, запись улетит в сеть быстрее, чем ваше чувство превосходства успеет надеть пальто.

— Принято.

Он открыл дверь.

— Марк Сергеевич, — окликнула она.

Он обернулся.

Варвара взяла маркер, подошла к соглашению, которое Кирилл Андреевич оставил ей в распечатанном черновике для пометок, и внизу, под списком условий, крупно написала:

«Штраф за высокомерие — одно публичное извинение».

Кирилл Андреевич тихо издал звук, похожий на подавленный смешок.

Марк прочитал. Потом поднял взгляд на Варвару.

— Это не имеет юридической силы.

— Зато имеет воспитательную.

— Вы невыносима.

— Завтра в девять пятнадцать узнаете, как это работает в производственных условиях.

Он смотрел на неё ещё секунду. И снова эта странная, короткая улыбка тронула его губы — раздражённая, опасная, почти живая.

— До завтра, Соколова.

— Не опаздывайте, Верещагин.

Дверь закрылась.

Варвара осталась одна посреди мастерской.

Одна — если не считать Агриппину, телефоны, ткани, подписанный договор и ощущение, что её жизнь только что сделала шаг туда, где больше не будет тихо.

Она подошла к окну и увидела, как Марк садится в машину. Кирилл Андреевич что-то говорил ему, активно жестикулируя папкой. Марк не слушал. Он смотрел на дверь мастерской.

На её дверь.

Телефон в руке Варвары снова завибрировал.

Новое сообщение пришло с официальной страницы Vereshchagin Gallery.

«Сегодня в 20:00 мы сделаем заявление о совместном проекте с дизайнером Варварой Соколовой».

Следом пришло второе.

От Лики.

«Варя, что происходит? В сети пишут, что вы теперь работаете с Марком Верещагиным. Это правда?»

Варвара посмотрела на лист с её собственным дерзким пунктом про штраф за высокомерие. Потом на вишнёвое платье. Потом на дверь, за которой только что исчез мужчина, которого она терпеть не могла и который неожиданно стал её пропуском в самую дорогую витрину города.

Она набрала Лике:

«Правда. Завтра мажор приходит в мастерскую. Будем учить его не путать женщин с товаром».

Отправила.

И только после этого заметила, что в сети уже появился новый заголовок:

«Ставка на пышку: Марк Верещагин готовит неожиданный ход после скандала».

Варвара медленно села на край стола.

— Ставка, значит, — сказала она пустой мастерской.

На экране всплыло новое сообщение с неизвестного номера.

«Варя, осторожнее. Для него это может быть не сделка. Это может быть спор».

Она перечитала фразу дважды.

Потом подняла глаза на дверь.

И впервые за утро ей стало по-настоящему холодно.

Глава 3. Мажор у швейной машинки

Сообщение с неизвестного номера висело на экране слишком спокойно для фразы, которая испортила Варваре весь остаток утра.

«Варя, осторожнее. Для него это может быть не сделка. Это может быть спор».

Она перечитала его ещё раз. Потом ещё. Потом нажала на номер, посмотрела пустой профиль, отсутствие фотографии, отсутствие имени и почувствовала, как в груди неприятно стянулось.

Спор.

Слово было мерзким не само по себе. Варвара любила спорить. Иногда даже слишком. Но в её мире спор означал две чашки чая, кусок ткани между пальцами, спор о длине рукава, о цвете подкладки, о том, можно ли надеть красное на свадьбу сестры бывшего мужа и не выглядеть как женщина, пришедшая сжечь мосты.

В мире Марка Верещагина спор мог означать совсем другое.

Пари.

Ставку.

Развлечение людей, которым скучно жить без побед над теми, кто заранее слабее.

Варвара медленно положила телефон экраном вниз. Потом подняла его снова. Потом открыла переписку с Ликой, хотела переслать ей сообщение, но передумала. Лика была хорошей девочкой, слишком открытой, слишком тонкой для чужих игр. Не надо было тащить её в тревогу раньше времени.

На официальной странице Vereshchagin Gallery тем временем уже появился сухой, вылизанный до блеска анонс:

«Vereshchagin Gallery запускает совместный проект с дизайнером Варварой Соколовой. Подробности сегодня в 20:00».

Варвара прочитала и скривилась.

— Совместный проект, — сказала она Агриппине-манекену. — Как будто мы с ним вчера не мерились гордостью у стола, а мило выбирали салфетки.

Агриппина молчала с видом женщины, которая давно всё поняла про мужчин в дорогих пальто и предпочитает не тратить на них ткань.

До вечера Варвара работала так, будто могла зашить тревогу в швы.

Она отвечала клиенткам, составляла список моделей для коллекции, снимала мерки с уже готовых платьев, проверяла остатки ткани, считала, сколько людей ей нужно будет привлечь, чтобы не умереть под этой внезапной витриной. Слово «витрина» теперь звучало не как мечта, а как большой стеклянный зверь, которого надо было либо оседлать, либо он сожрёт её вместе с нитками, гордостью и старым диванчиком.

К восьми вечера заявление вышло.

В нём было много красивого: «новое понимание роскоши», «женская индивидуальность», «поддержка локального дизайна», «диалог с аудиторией». Не было только одной простой фразы: «Марк Верещагин был неправ».

Варвара прочитала текст до конца, молча открыла сохранённое видео утренней встречи и уже почти нажала публикацию.

Почти.

Потом увидела, что ниже официального поста появился новый комментарий. От личной страницы Марка.

«Завтра я лично приеду в мастерскую Варвары Соколовой, чтобы начать работу над проектом. Вчера я сказал недопустимые вещи. Сегодня у меня есть возможность не прятаться за чужими формулировками».

Варвара смотрела на эти две строки дольше, чем хотела бы признаться.

Не извинение.

Но уже не бегство.

Она закрыла телефон и только тогда поняла, что всё это время держала плечи так напряжённо, будто ждала удара.

— Ладно, Верещагин, — сказала она тихо. — Один балл за попытку не выглядеть совсем безнадёжно.

Утром Марк опоздал на три минуты.

Три минуты — не катастрофа. Если бы речь шла о нормальном человеке.

Но когда к мастерской в девять восемнадцать подъехала чёрная машина, Варвара уже стояла у окна с секундомером в телефоне и выражением лица женщины, которая получила маленький, но законный повод для воспитательной работы.

Марк вышел без водителя у двери, без юриста, без Миланы и без папки. В тёмных брюках, светлой рубашке под дорогим джемпером и пальто, которое смотрелось рядом с её облупленной входной дверью как оскорбление местной архитектуры. В руках у него не было ничего.

Варвара открыла дверь раньше, чем он постучал.

— Три минуты, — сказала она вместо приветствия.

Марк посмотрел на неё. Потом на телефон в её руке.

— Вы засекали?

— Разумеется. Я же должна знать, сколько стоит ваше слово по курсу утра.

— На Садовом пробка.

— Трагедия. У женщин в платьях тоже бывают пробки, только их обычно называют «я не влезаю в то, что мне дали, но все делают вид, что виновата я». Проходите.

Он вошёл и оглядел мастерскую так, будто вчера она была одной, а сегодня стала другой. Возможно, потому что теперь на каждом стуле что-то лежало. Рулоны ткани стояли у стены, коробки занимали половину прохода, на столе были разложены выкройки, рядом с окном висели три платья, требующие отпаривания, а на диванчике лежала стопка заказов с приколотыми бумажками.

— У вас здесь… — начал Марк.

— Рабочий хаос, — закончила Варвара. — Не путать с творческим беспорядком. Творческий беспорядок показывают в красивых фильмах, а рабочий хаос наступает на ногу коробкой с фурнитурой.

— Я хотел сказать: тесно.

— Какое тонкое наблюдение от мужчины, который вчера владел целым залом и всё равно не нашёл мне места.

Он снял пальто и аккуратно повесил его на спинку стула.

— Куда можно положить телефон?

— В коробку.

— Простите?

Варвара взяла с полки пустую картонную коробку с надписью «ленты» и поставила её на стол.

— Сюда.

— Вы шутите.

— Нет. Сегодня вы работаете руками, а не большим пальцем по экрану.

— У меня рабочие звонки.

— У меня тоже. Только если я буду отвечать на каждый, платье само себя не дошивает, ткань сама себя не режет, а ваши витрины сами себя не заслуживают.

Телефон Марка завибрировал в руке, словно решил выступить свидетелем защиты.

Он посмотрел на экран.

Варвара смотрела на него.

— Это отец, — сказал Марк.

— Передавайте ему привет от технического выхода.

— Варвара.

— Марк.

Он несколько секунд держал телефон, потом отклонил вызов и положил аппарат в коробку.

Варвара почувствовала маленькое, почти неприличное удовольствие.

— Отлично. Первый шаг к человеческому труду сделан.

— Надеюсь, это будет занесено в летопись вашего бренда.

— Если будете хорошо себя вести, дам вам подпись: «Мажор. До. После первой коробки».

Он посмотрел на коробки у стены.

— Что нужно делать?

Вот это было неожиданно.

Она готовилась к спору. К пафосной фразе. К демонстративному «давайте быстрее, у меня день расписан». Но он спросил почти нормально. Без тепла, конечно. До тепла ему было как до умения просить прощения без свидетелей. Но всё же нормально.

Варвара взяла список.

— Для начала разберёте поставку. В этой коробке молнии, в этой — подкладка, в этой — плечики, здесь ленты, здесь пакеты, здесь бирки. Всё по полкам. Подписи есть. Не перепутаете — получите моральную конфетку.

— Реальную нельзя?

— Нельзя. У меня бюджет после вашего скандала всё ещё не стал резиновым.

Марк подошёл к первой коробке, присел, открыл клапаны и достал упаковку молний. Делал он это с таким выражением лица, будто оперировал семейный герб. Варвара удержалась от комментария. Ровно на восемь секунд.

— Осторожнее. Молнии не кусаются, если не показывать им превосходство.

— Вы собираетесь комментировать каждое моё движение?

— Только неудачные. Так что, возможно, да.

Он поднял на неё взгляд.

И вдруг, совершенно некстати, Варвара заметила, что в утреннем свете он выглядит иначе. Вчера и позавчера его окружала роскошь, и он был её частью — дорогой, холодной, почти декоративной. Здесь, среди коробок, он казался слишком настоящим для своего костюма. Немного неуместным. Немного раздражённым. Немного живым.

И всё равно слишком красивым, чтобы это не бесило.

— У вас мел на полу, — сказал он.

— Это мастерская.

— Я уже понял.

— Нет, вы ещё только знакомитесь с реальностью, где белое может испачкаться.

Он посмотрел на свои тёмные ботинки. На носке одного уже появилась светлая полоска от портновского мела.

— Прекрасно.

— Не переживайте. Теперь они выглядят так, будто сделали в жизни что-то полезное.

Марк промолчал.

До десяти утра они работали почти мирно.

Почти — потому что Марк три раза пытался «оптимизировать пространство», два раза перекладывал коробки туда, где Варвара потом спотыкалась взглядом, один раз назвал фурнитуру «мелкими комплектующими» и получил от неё лекцию на тему того, что пуговица может решить судьбу платья быстрее, чем совет директоров — судьбу бренда.

Телефон в коробке вибрировал каждые несколько минут.

Сначала Марк только косился на него. Потом начал сжимать челюсть. Потом всё же потянулся.

Варвара хлопнула ладонью по крышке коробки.

— Нет.

— Это может быть важно.

— Важное обычно не умирает за два часа. Проверено малым бизнесом.

— Мой отец не относится к малому бизнесу.

— Сочувствую. Наверное, ему сложно помещаться в разговорах.

Марк посмотрел на неё так, будто хотел сказать многое, но выбрал молчание. Опять.

Это начинало настораживать.

— Вы сегодня подозрительно терпеливы, — заметила Варвара.

— Я подписал условия.

— Некоторые люди подписывают, чтобы потом спорить с каждым пунктом.

— Я не некоторые люди.

— Конечно. Вы уникальный мужчина, который опоздал на три минуты и уже герой.

Он положил очередную пачку плечиков на полку.

— Вы всегда так держите дистанцию?

Варвара подняла глаза от выкройки.

— Как?

— Шутками. Уколами.

Она застыла на долю секунды из-за слова, которое неприятно зацепилось за список запретов в её голове, но быстро отпустила момент. Он говорил не о том, что нельзя. Он говорил о её способе защищаться. О ней.

— Лучше шутками, чем конвертами, — ответила она.

— Я вчера понял.

— Быстро вы. Обычно людям с фамилиями нужно три поколения.

Он вернулся к коробке.

— Меня не обязательно бить моей фамилией в каждом разговоре.

Варвара отложила мелок.

— А меня не обязательно было бить моим телом в первом.

Он ничего не сказал.

И вот это молчание уже не было высокомерным. Оно было тяжёлым. Непривычным. Как будто ему пришлось взять в руки вещь, которая весила больше, чем он рассчитывал.

В дверь позвонили.

Варвара посмотрела на часы.

— Рано.

— Кто это?

— Клиентка. А вы пока берите отпариватель.

— Что брать?

— Вон тот аппарат с трубкой и вешалкой.

Марк медленно повернул голову.

— Вы хотите доверить мне платья?

— Нет. Я хочу доверить вам пар на расстоянии от платья. Это начальный уровень цивилизации.

— Я не умею.

— Научитесь. Не боги отпаривали шифон.

Она открыла дверь.

На пороге стояла женщина лет тридцати пяти, в бежевом пальто, с аккуратной причёской и лицом, на котором заранее было написано извинение за собственное существование. В руках она держала пакет с туфлями.

— Здравствуйте, я Оксана, — сказала она. — Мы переписывались насчёт синего платья. Я немного раньше. Простите, если неудобно. Я могу подождать на улице.

— Даже не думайте, — Варвара отступила. — Улица сегодня не в списке примерочных. Проходите.

Оксана вошла и сразу заметила Марка.

Её глаза округлились.

— Это…

— Это временно наказанный представитель премиального бизнеса, — сказала Варвара. — Не обращайте внимания. Он сегодня декоративно-трудовой элемент.

Марк поднял отпариватель.

— Варвара.

— Да, Марк Сергеевич?

— Он шипит.

— Он работает. В вашем мире это, наверное, редкость.

Оксана тихо рассмеялась, но тут же прижала губы, будто смех мог оказаться лишним.

Варвара заметила.

Всегда замечала.

— Платье ждёт вас, — сказала она мягче. — Синее. То самое, в котором вы собирались не прятать плечи.

Оксана смутилась.

— Я всё ещё не уверена насчёт плеч.

— Отлично. Плечи тоже не уверены насчёт вас, но мы их познакомим.

Марк с отпаривателем застыл у рейла. Его лицо говорило, что он оказался на спектакле без программки и не знал, когда аплодировать.

Варвара сняла с вешалки синее платье. Глубокий, спокойный цвет. Ткань струилась мягко, не липла, не тянула, не пыталась превратить женщину в чужую форму. Это платье Варвара шила для тех, кто хотел выглядеть не тоньше, а увереннее.

— Примерочная свободна, — сказала она.

Оксана взяла платье и остановилась у зеркала.

— Варвара, а если… ну если оно всё подчеркнёт?

— Оно и должно. Мы не шьём занавески для самооценки.

Оксана неловко улыбнулась.

— Я просто давно ничего такого не носила.

— Какого?

— Красивого.

Слово упало тихо.

Марк перестал возиться с отпаривателем.

Варвара подошла к Оксане ближе.

— Тогда начнём не с платья, — сказала она. — Начнём с того, что красивое вам не запрещали официально. Просто долго намекали. А намёки — это не закон.

Оксана посмотрела на неё, и в глазах у неё блеснуло что-то опасно влажное.

— Муж сказал, что на корпоратив лучше надеть что-то спокойное. Чтобы не привлекать внимание.

— Вы идёте на корпоратив или в засаду?

Оксана фыркнула сквозь смущение.

— Он говорит, что я неправильно понимаю элегантность.

— Мужчины часто называют элегантностью женское удобство для их нервной системы.

— Он неплохой, — поспешно сказала Оксана. — Просто…

— Просто привык, что вы выбираете себя последней.

Оксана опустила глаза.

Варвара не стала давить. Она только вложила платье ей в руки.

— Идите. Примерьте. Если не понравится — скажете. Если испугаетесь — тоже скажете. У нас тут демократия с повышенной талией.

Оксана скрылась за ширмой.

Марк тихо спросил:

— Она всегда извиняется?

— Почти все сначала извиняются.

— За что?

Варвара посмотрела на него.

— За то, что занимают место.

Он открыл рот, но ничего не сказал.

Отпариватель снова зашипел в его руках. На этот раз Марк не отшатнулся.

Оксана вышла через несколько минут.

И мастерская словно стала больше.

Не потому, что платье творило чудеса. Варвара не любила эту фразу. Платья не творили чудес. Они просто иногда переставали мешать женщине увидеть себя без чужой редакции.

Синяя ткань легла на Оксану мягко и точно. Подчеркнула талию, открыла шею, дала плечам линию, а не приговор. Женщина стояла перед зеркалом и не двигалась.

— Ну? — спросила Варвара.

Оксана провела ладонями по бокам.

— Я… не знаю.

— Что именно?

— Я как будто слишком заметная.

— И?

— Это страшно.

— Конечно. Незаметность удобнее. Только дорого обходится.

Оксана встретилась взглядом с Варварой в зеркале.

— Мне кажется, он скажет, что слишком смело.

— А вы что скажете?

— Я?

— Представьте, да. Главная женщина в вашей жизни — вы.

Оксана посмотрела на себя ещё раз. Долго. Потом осторожно выпрямила спину.

Марк стоял у рейла с отпаривателем и молчал так внимательно, будто впервые слышал разговор, в котором продажа начиналась не с цены.

— Я скажу, что мне нравится, — произнесла Оксана.

Варвара улыбнулась.

— Вот. Уже дешевле, чем семейная терапия, и быстрее.

Оксана рассмеялась. На этот раз не спрятала смех. Покрутилась перед зеркалом, тронула рукав, потом вдруг сказала: