Бизнес-вумен замка Лавенбри

Я не отказывала никому. Я не могла. Потому что видела в них себя. Потому что знала, каково это — быть лишней. Потому что кто-то когда-то принял меня.

Швеи взяли девочек — тех, кто умел держать иглу. Марта распределила: старших — на сложное, младших — на простое, совсем неумелых — в ученицы. Бабка Хельга взяла двух девочек с хорошими руками — учить вышивке. Скорняки взяли мальчиков, Карл, хромой, сел чинить инструменты. Художницы взяли тех, кто умел рисовать, — Иоланта и Катарина, — и я видела, как они учат их смешивать краски, держать кисть. Переписчицы взяли тех, кто умел писать, — Лизбет и Амалия, — и немую девочку, которая писала быстрее всех, посадили за стол рядом с Лизбет.

Конюхи взяли мальчиков — чистить стойла, носить воду, кормить лошадей. Повариха взяла двух девочек — чистить овощи, мыть посуду. Лекарь Готлиб взял мальчика с рябым лицом — тот, оказалось, умел считать и мог помогать с отварами.

К концу недели все двадцать три были при деле. У каждого — своё место. Своя работа. Своя комната. Свой стол. Своя еда. Никто не был лишним.

Я стояла в холле вечером, глядя, как они расходятся по мастерским — кто в швейную, кто в скрипторий, кто в конюшню. Мальчик-горбун нёс инструменты Брану. Девочка немая шла с Лизбет, держа в руках пергамент. Хромой Карл ковылял к скорняжной, и Тим — пятилетний ученик Брана — шёл рядом, что-то ему рассказывая. Двадцать три ребёнка. Двадцать три судьбы. Двадцать три пары рук, которые будут работать.

Джек подошёл ко мне и тихо сказал:

— Госпожа, это ещё не все. Я слышал, что в соседних деревнях есть ещё. Люди узнали, что вы берёте. Они приедут.

Я кивнула.

— Пусть приезжают. Место есть. Работа есть. Еда есть. Примем всех.

Он кивнул и отошёл. Я осталась стоять в холле. За окном темнело, и в замке зажигались свечи. Двадцать три новых человека. И ещё приедут. И ещё. Потому что молва шла. Потому что люди знали: в замке Виктории берут всех. Никого не прогоняют. Никого не считают лишним.

Я улыбнулась и пошла в свою комнату. Впереди был вечер. И новый день. И новые люди. И новая работа. Всё шло своим чередом.

Глава 10

К концу недели стало ясно: замок переполнен. Двадцать три новых человека — плюс те, кто приехал раньше, — и свободных комнат не осталось. Я обошла с Эстой все этажи, заглянула в каждую кладовую, каждую нишу, но стало понятно: больше людей в главный корпус не влезет. Швеи спали по трое в комнате, где раньше жили двое. Скорняки — вместе с мальчиками-учениками, в тесноте. Переписчицы — в скриптории, на раскладушках. Дальше так продолжаться не могло

Я позвала Джека. Мы стояли в холле, глядя на двор через открытую дверь. Вечерело, и в окнах флигеля — того самого, где была выставка, — горел свет. Там сейчас жили Бран и Торн с учениками, там же спали двое мальчиков-конюхов. Флигель был старый, но крепкий — каменный, с толстыми стенами, с большой комнатой, которую мы использовали под выставку, и несколькими меньшими, где раньше хранили зерно. После того как мы привели его в порядок для выставки, он стоял почти пустой — только картины да столы. Теперь пришло время использовать его по-настоящему.

— Джек, — сказала я, — флигель. Он ведь достаточно вместителен?

Джек кивнул.

— Да, госпожа. Там есть большая комната — та, где была выставка. И ещё три меньших. Если поставить кровати — можно разместить человек пятнадцать, может, восемнадцать. Не роскошно, но тепло и сухо. Крыша крепкая, стены не промерзают. Я проверял.

— Тогда переселяем туда швей и скорняков, — сказала я. — Швеи — в большую комнату, скорняки — в меньшие. Или наоборот, как удобнее. Пусть будет тесно, но не так, как сейчас. И ещё — поставь туда печку. Одну, большую. Чтобы зимой не мёрзли.

Джек кивнул и записал.

— Сделаю, госпожа. Но если приедут ещё — а они приедут, — места не хватит и там.

Я задумалась. Он был прав. Люди шли, и поток не прекращался. Ещё двадцать три — и мы снова упрёмся в стены. Нужно было думать дальше.

— Джек, — сказала я, — надо строить ещё один флигель. Рядом с первым. Такой же — каменный, крепкий, с большими окнами. На двадцать-тридцать человек. С комнатами, с печами, с кладовыми. Настоящий дом, а не сарай.

Джек чуть поднял бровь, но не удивился. Он давно ждал этого разговора.

— Это дорого, госпожа. Камень, дерево, работа. Если строить с нуля — около пятидесяти марок. Может, больше. Плюс печи, плюс мебель, плюс всё остальное.

— Я знаю, — сказала я. — Но у нас есть деньги. Не все сразу — но мы можем начать. Заложить фундамент сейчас, до лета. К осени возвести стены. К зиме — закончить. Если не успеем — переждём зиму в тесноте, а весной закончим. Но начинать надо сейчас.

Джек кивнул — медленно, обдумывая.

— Я найду каменщиков. И плотников. У нас есть свои — те, что чинили крышу, что строили мельницу. Они могут взяться. И ещё — на мельнице работают мужики из деревень. Они могут перейти на флигель, когда мельница будет готова.

— Хорошо, — сказала я. — Составь смету. Подумай, где брать камень — у нас есть старые развалины за садом, там можно набрать. Дерево — в южном лесу, сухостой. Работы много, но это не на месяц. Это на всё лето.

Джек записал и вышел. Я осталась стоять в дверях, глядя на флигель. Там горел свет, и в окнах двигались тени — швеи устраивались на новом месте, скорняки перетаскивали инструменты. Ещё один дом. Ещё одно здание. Ещё одно место, куда придут люди, которым некуда идти.

Я вызвала Джека на следующее утро — с планом, который сложился у меня в голове за ночь. Он пришёл, и я развернула перед ним лист бумаги, на котором набросала примерный план флигеля.

— Джек, — сказала я, — я передумала насчёт размера. Одного этажа мало. Нужно три.

Он чуть поднял бровь, но не перебил. Я продолжила:

— Три этажа. На каждом — по пять спален. Небольших, но тёплых. По две-три кровати в каждой. И на каждом этаже — две-три большие комнаты под мастерские. Не для жилья — для работы. Чтобы девушки не таскали прялки и мольберты через весь двор. Чтобы всё было под рукой.

Джек смотрел на мой набросок — кривой, но понятный. Потом перевёл взгляд на меня.

— Госпожа, это уже не флигель. Это дом. Большой дом. На три этажа, с мастерскими, с кладовыми, с печами. Это будет стоить не пятьдесят марок, а сто. Может, сто двадцать. И времени уйдёт не до осени, а до следующей весны.

— Я знаю, — сказала я. — Но у нас есть деньги. Не все сразу — но есть. И потом — если мы построим мало, мы снова упрёмся в стены через полгода. А если построим сразу — хватит на год, может, на два. Сто марок — это много. Но это вложение. В людей. В работу. В будущее.

Джек помолчал, потом кивнул.

— Хорошо. Три этажа. Пять спален на каждом. Две-три мастерские. Я найду каменщиков. И плотников. И ещё — нужно будет много дерева. На перекрытия, на полы, на крышу. Я пошлю людей в южный лес — там сухостой, его много.

— Сколько времени? — спросила я.

— Если начать сейчас — заложить фундамент до конца весны, — то к осени возведём стены. К зиме — крышу. Внутренняя отделка — весной. К следующему лету можно будет заселять.

Я кивнула. Год. Целый год. Но это было правильно. Лучше построить сразу и хорошо, чем потом перестраивать.

— И ещё, — сказала я. — В мастерских нужны окна. Большие. Чтобы света было много. Художницам нужно, переписчицам нужно, швеям нужно. И печи — на каждом этаже. Чтобы зимой работали, а не мёрзли.

Джек записал. Потом посмотрел на меня.

— Госпожа, а как быть с теми, кто уже живёт во флигеле? Швеи, скорняки? Их же некуда будет переселить, пока новый дом не готов.

— Пока — пусть живут там, — сказала я. — Тесно, но переживут. А когда новый флигель будет готов, переселим их туда. Или оставим в старом, а новый отдадим под мастерские и спальни для новых. Разберёмся. Главное — начать строить.

Джек кивнул и вышел. Я осталась сидеть в кресле с чашкой чая. За окном светило солнце, и в замке было тихо. Где-то внизу стучали молотки — строили мельницу. Где-то наверху скрипели перья — переписчицы работали. Всё двигалось. Всё росло.

Я думала о новом флигеле. Три этажа. Пятнадцать спален. Шесть-восемь мастерских. Большие окна. Печи. Кладовые. Дом, в котором будет место для всех — для тех, кто уже здесь, и для тех, кто ещё придёт. Потому что они придут. Слух шёл. Молва ширилась. И люди шли.

Я улыбнулась и взяла перо. Пора было написать письма — тем, кто давал адреса, тем, кто спрашивал, тем, кто ждал. Сказать, что место есть. Что работа есть. Что дом строится. И что они могут приезжать. Все. Кто хочет. Кто может. Кто не боится работать.

Глава 11

Про императорский бал я вспомнила только через несколько дней — когда в замок пришло письмо от баронессы фон Морн. Оно было коротким, но восторженным: «Найра Виктория, мы блистали. Все спрашивали, кто шил, кто рисовал, кто делал сумки. Мы сказали — из замка. Ждите гостей». Я прочитала, улыбнулась и отложила письмо. А потом о нём забыла — дел было слишком много: новые люди, новый флигель, мельница, колодцы, заказы, счета.

А потом они приехали. Через портал — вспышка серебристого света прямо в холле, — и на этот раз не двое, а пятеро. Баронесса Элеонора фон Морн, графиня Аделаида фон Штайн и ещё три дамы, которых я не знала. Баронесса и графиня — в платьях, которые мы шили (и которые были отправлены готовыми через портал с пришедшими от дам слугами), с сумками и перчатками, которые делали Бран и Торн, с украшениями, которые вышли из-под рук наших вышивальщиц. Они стояли в холле и сияли — не от свечей, а от удовольствия.

Баронесса шагнула вперёд и обняла меня — крепко, по-настоящему.

— Найра Виктория! Вы не представляете! Мы произвели фурор. Настоящий фурор. Императрица спросила, кто шил моё платье. Я сказала: «Провинциальная мастерица из замка найры Виктории». Она запомнила. Она запомнила ваше имя!

Я чуть склонила голову.

— Благодарю, ваша милость. Рада, что вам понравилось.

— Понравилось? — баронесса рассмеялась. — Это было триумфом! Все хотели знать, где мы это взяли. Мы говорили — у вас. И вот — мы привезли подруг. Они хотят заказать. Всё — платья, портреты, книги, сумки. Всё.

Три новые дамы — незнакомые, но с теми же оценивающими взглядами, — стояли чуть позади и улыбались. Я видела, что они смотрят на замок, на холл, на картины — и им нравится. Баронесса повернулась к ним:

— Найра Виктория — та самая, о которой я говорила. Она делает чудеса. И у неё работают девушки — художницы, швеи, переписчицы. Все — из бедных семей. Она даёт им дом и работу. Это… — она поискала слово, — это вдохновляет.

Дамы закивали. Я пригласила всех в большую гостиную — ту самую, с новой мебелью, — и велела подать чай. Мы сели, и разговор пошёл. Баронесса рассказывала о бале — как они вошли, как все обернулись, как императрица подозвала её и спросила о платье. Графиня добавляла детали — как одна из фрейлин пыталась узнать, кто шьёт, и как она отказалась говорить, чтобы сохранить секрет. Подруги слушали с завистью и нетерпением.

Потом начались заказы. Дамы перебивали друг друга — кто хотел платье, кто портрет, кто книгу, кто сумку. Баронесса заказала ещё два платья — «для следующих балов, чтобы никто не успел скопировать». Графиня — портрет в полный рост. Одна из подруг — молитвенник с иллюминациями. Другая — комплект сумок и перчаток. Третья — вышитое покрывало для своей спальни.

Я записывала. Потом повела их по мастерским — к швеям, к скорнякам, к художницам, к переписчицам. Дамы ходили, смотрели, трогали, выбирали. И платили. Не торгуясь, не считая. Баронесса оставила сто марок вперёд — «на всё, что закажем». Графиня — ещё пятьдесят. Подруги — по тридцать каждая. Я смотрела на монеты, которые ложились на стол, и не верила. Двести сорок марок за один визит. Это было больше, чем мы заработали за всю зиму.

К вечеру дамы уехали — через портал, с обещанием вернуться через месяц. Я стояла в холле с монетами в руках и смотрела, как закрывается овал. Потом поднялась в свою комнату, села в кресло и высыпала золото на стол. Оно блестело в свете свечей — тёплое, тяжёлое, настоящее.

Я думала о том, что теперь всё изменится. Флигель — три этажа, пятнадцать спален, мастерские. Мельница. Колодцы. Новые люди. Новые заказы. Всё это было возможно. Всё это было уже почти реальностью. Потому что две женщины из столицы надели наши платья на бал к императору и произвели фурор. И теперь все хотели то же самое. То, что делали мы. В замке. Руками девушек, которых никто не хотел брать замуж. Мальчиков, которых отдавали, потому что не могли прокормить. Людей, которые были лишними — и стали нужными.

Я улыбнулась и откинулась в кресле. За окном темнело, и в замке зажигались свечи. Где-то внизу стучали молотки — строили мельницу. Где-то наверху скрипели перья — переписчицы работали. Всё двигалось. Всё росло. И теперь у нас были деньги, чтобы это не останавливалось.

Глава 12

С деньгами всё пошло быстрее. Джек вернулся из города с расширенным списком рабочих — не трое, не пятеро, а пятнадцать человек. Мужики из деревень, которых наняли на мельницу, плюс новые — те, что искали работу в городе и не нашли. Джек отбирал сам: крепких, не ленивых, не пьющих. Платил хорошо — лучше, чем в городе, — и люди шли. К середине лета двор замка напоминал муравейник: одни таскали камни, другие месили глину, третьи пилили доски. Стук молотков не смолкал с рассвета до заката.

Колодцы почистили первыми. Джек повёл людей в деревни — в Вересковую, в Дубки, в Ольшаник. Работали по неделе на каждый. Вычерпали грязь, углубили дно, укрепили стенки камнем и известью, поставили новые срубы. Воду проверили — чистая, холодная, без запаха. Бабы в деревнях плакали и кланялись. Мужики жали руки. Джек вернулся усталый, но довольный — впервые за долгое время я видела, как он улыбается.

Мельница была готова наполовину. Фундамент заложили ещё весной, стены возвели к началу лета, крышу — к середине. Оставалось главное: жернова и механизм. Джек заказал жернова у мастера в городе — самые лучшие, из твёрдого камня, — и они должны были прийти к концу месяца. Но был и другой способ ускорить дело. Джек купил в городе магические амулеты — небольшие каменные пластины с рунами, которые вешали на стены и на механизмы. Они не творили чудес, но ускоряли работу: камень ложился ровнее, раствор схватывался быстрее, дерево не трескалось. Джек не очень верил в магию, но купил — на всякий случай. И, кажется, не прогадал: стены мельницы встали вдвое быстрее, чем он рассчитывал.

Дом — новый флигель — был построен на треть. Три этажа, как я и хотела. Пятнадцать спален. Шесть мастерских. Большие окна — уже вставили стёкла. Печи — уже сложили. Крыша — уже покрыта черепицей. Внутри ещё было пусто — голые стены, некрашеные полы, — но снаружи дом стоял. Настоящий. Крепкий. Большой. Я ходила по нему с Джеком, и мы отмечали, где что будет: здесь — швейная, здесь — скорняжная, здесь — художественная, здесь — скрипторий. Спальни — на втором и третьем этажах, по пять на каждом. Кладовые — в подвале. Всё продумано. Всё на месте.

К концу лета должно было быть готово. Колодцы — уже. Мельница — к осени. Дом — к зиме. Люди работали, деньги текли, заказы шли. Из столицы приезжали всё новые дамы — через портал, с рекомендациями от баронессы и графини. Они заказывали платья, портреты, книги, сумки. Платили щедро. Джек уже не успевал ездить в город за материалами — посылал помощников. Марта не успевала распределять заказы — брала новых швей. Лизбет не успевала переписывать — брала новых учениц.

Я стояла на крыльце вечером, глядя на двор. Строители уходили усталые, но довольные. Где-то в новом флигеле горели свечи — там уже жили первые швеи, которые переехали. Где-то в мельнице стучали — заканчивали механизм. Где-то в скриптории скрипели перья — переписчицы работали над заказами. Всё двигалось. Всё росло. И теперь это было не медленное, осторожное движение — это был поток. Река, которая набрала силу и несла нас вперёд.

К середине лета холл замка стал напоминать проходной двор — но не потому, что к нам ехали гости, а потому, что за заказами приезжали слуги. Порталы вспыхивали то и дело — серебристые овалы открывались прямо посреди холла, из них шагали лакеи и горничные в ливреях столичных домов, кланялись, называли имя господина или госпожи, забирали готовое и оставляли новый заказ. Иногда — с задатком. Иногда — с письмом. Иногда — просто с благодарностью.

Первыми забрали платья. Баронесса фон Морн прислала своего камердинера — сухого старика с безупречной осанкой, — и он увёз два платья, аккуратно упакованных в сундуки. Следом — графиня фон Штайн, за портретом в полный рост. Потом — молитвенник для одной из подруг баронессы. Потом — сумки и перчатки для другой. Потом — ещё платья, ещё портреты, ещё книги. Слуги приходили, кланялись, забирали, оставляли новые заказы и деньги. И исчезали в порталах, оставляя после себя лёгкий запах чужих духов и серебристое мерцание, которое медленно таяло в воздухе.

Я сидела в большой гостиной — с чашкой чая, со списком, — и принимала их. Не всех лично: иногда Эста, иногда Джек, иногда Лизбет. Но чаще — я. Потому что слуги хотели видеть хозяйку. Потому что их господа велели передать что-то лично. Потому что так было принято — в этом мире, где репутация значила больше, чем деньги.

Один из слуг — лакей графини Аделаиды, молодой, с белыми перчатками и непроницаемым лицом, — принёс письмо. Графиня писала, что портрет ей нравится, что она повесила его в гостиной, и что все спрашивают, кто писал. «Передайте Иоланте, что она гений. И передайте ей ещё один заказ — портрет моей матери. Через месяц. С предоплатой». Я кивнула и записала.

Другой слуга — от найры Ирмы фон Даль — привёз три новые заказа: два платья и вышитое покрывало. Оставил задаток — тяжёлый кошелёк, — и уехал. Я передала заказы Марте, и та только головой покачала: работы становилось всё больше.

Третий — от бургомистра. Он заказывал ещё одну книгу — сборник городских указов, — и просил поторопиться. «К зиме. Очень нужно». Лизбет вздохнула, но взялась. Переписчицы работали в три смены — днём, вечером, иногда ночью, при свечах. Книга о богах была почти готова — осталось несколько страниц. Молитвенник для баронессы — в работе. Сборник законов — в очереди. И новые заказы всё шли.

Я пересчитывала деньги — они лежали в сундуке, в моей комнате, — и не верила. За лето мы заработали больше, чем за два предыдущих года. Всё это делали люди, которых никто не хотел брать. Девушки, которых не брали замуж. Мальчики, которых отдавали, потому что не могли прокормить. Женщины, которые пришли с пустыми руками. И теперь их работа висела в столичных гостиных, лежала на столах у императорских фрейлин, стояла на полках в библиотеках. Их работа была нужна. Их работа была ценна.

Платья, портреты, книги, сумки, перчатки, вышивка — всё это уходило в столицу одно за другим, и я видела, как полки в мастерских пустеют. Ещё неделя-две, и мы бы догнали сами себя. Но тут случилось то, чего я ждала с нетерпением.

Карета.

Джек заказал её ещё весной — у старого каретника в городе, который делал крепкие экипажи без лишней роскоши, но надёжные. Он обещал закончить к середине лета. И вот — середина лета наступила, а кареты всё не было. Я ждала. Джек ездил в город — узнать, в чём дело. Каретник говорил: «Ещё немного. Дни. Может, неделя». Но неделя проходила, а карета не появлялась.

Я начала волноваться. Не потому, что карета была мне нужна срочно, — а потому, что я привыкла, что если что-то обещано, оно должно быть сделано. Джек тоже волновался — он ездил к каретнику трижды, и каждый раз возвращался с одним и тем же: «Почти готово. Ждите».