Развод. Он вернулся за моим прощением

Внизу, в холле бизнес-центра, пахло мокрой шерстью пальто, кофе из маленького автомата и дорогим освежителем воздуха. Люди входили и выходили, говорили по телефонам, торопились к лифтам. Обычный день продолжался с раздражающим равнодушием.

Я остановилась у стеклянных дверей.

На улице снова начинался дождь. Не сильный, но настойчивый. Тонкая вода ложилась на ступени, на припаркованные машины, на чёрные зонты прохожих. Вера раскрыла свой зонт и уже потянула меня к выходу, когда я увидела знакомый автомобиль.

Сначала не поверила.

Просто тёмная машина у тротуара.

Таких в городе было много.

Но потом открылась водительская дверь, и из машины вышел Артём.

Он был без зонта. В тёмном пальто, идеально сидящем на плечах, с тем самым лицом, которое я видела сотни раз на деловых ужинах: спокойное, собранное, опасно вежливое. Только сейчас в этой собранности была трещина. Узкая, почти незаметная. Но я знала его слишком хорошо.

Он был в ярости.

Не бурной. Не крикливой. Артём редко позволял себе выглядеть некрасиво. Его злость всегда умела носить костюм.

Вера остановилась рядом со мной.

— Как он узнал? — тихо спросила она.

Я не ответила.

Не знала.

Возможно, позвонил кому-то из общих знакомых. Возможно, вычислил по фамилии юриста. Возможно, просто поехал туда, куда по его мнению могла пойти женщина, впервые решившая сделать что-то без разрешения.

А может быть, в его мире я всё ещё была достаточно прозрачной, чтобы он угадывал мои шаги.

Эта мысль мне не понравилась.

Артём поднялся по ступеням и остановился в двух шагах от нас.

Сначала он посмотрел на меня.

Потом на папку в моих руках.

Затем на Павла, который вышел следом и задержался у дверей, не приближаясь, но и не уходя.

Этот короткий взгляд изменил в Артёме что-то сразу.

До этого он приехал за мной.

А теперь увидел, что рядом со мной есть свидетель.

И мужчина.

— Марина, — сказал он.

Голос был ровным.

Только слишком ровным.

— Артём.

Я сама удивилась, как спокойно прозвучало его имя.

Он перевёл взгляд на Веру.

— Я поговорю с женой.

— С бывшей, — сказала Вера.

— Пока нет, — резко ответил он, даже не посмотрев на неё.

Во мне что-то холодно шевельнулось.

Вот она, суть.

Пока нет.

Пока документ не заставил его признать, моё «нет» оставалось для него шумом.

— Мы уже говорили, — сказала я.

Он снова посмотрел на меня.

— Нет. Ты прислала мне сообщение. Это не разговор.

— Сейчас я тоже не хочу разговаривать.

— Это уже не только твоё желание.

Павел сделал шаг вниз со ступени.

Не вперёд ко мне. Просто так, чтобы его присутствие стало чуть яснее.

— Марина выразила свою позицию, — сказал он спокойно. — Все дальнейшие вопросы можно обсуждать через представителей.

Артём медленно повернулся к нему.

Я увидела, как напряглась линия его челюсти.

— А вы кто?

— Павел Громов.

— Я понял имя. Статус?

— Адвокат Марины.

Слово ударило сильнее, чем должно было.

Даже меня.

Мой адвокат.

Моя защита.

Мой выбранный человек для разговора с тем, перед кем я пятнадцать лет защищалась молчанием.

Артём усмехнулся.

Тонко. Неприятно.

— Быстро.

Я почувствовала, как Вера напряглась, но успела ответить первой.

— Да. Некоторые решения созревают годами, а выглядят быстрыми только для тех, кто не замечал процесс.

Он посмотрел на меня иначе.

Внимательнее.

— Это он тебе сказал?

Я устала от этой фразы ещё вчера.

Вера настроила.

Павел сказал.

Кто-то вложил слова.

Кто-то научил.

Кто-то украл у него удобную жену и заменил женщиной с голосом.

— Это я сказала, Артём.

— Ты подала заявление?

— Да.

Он сделал вдох, будто хотел удержаться, но не смог удержать взгляд. Он снова скользнул по Павлу. По его спокойному лицу, по папке, по тому расстоянию, которое Павел уважал без напоминаний.

— Отойди, — сказал Артём ему.

Павел не изменился в лице.

— Нет.

Одно слово.

Без вызова. Без грубости. Просто факт.

Артём чуть прищурился.

— Вы не понимаете, в какую историю лезете.

— Я понимаю, что моя доверительница не хочет продолжать разговор в таком тоне.

Моя доверительница.

Я почти физически почувствовала, как Артёму не понравились эти слова.

Пятнадцать лет я была для всех «жена Артёма Орлова». На приёмах. В гостях. У его матери. В его доме. Даже когда меня представляли по имени, рядом всегда стояла его фамилия, его плечо, его статус.

А тут я вдруг оказалась чьей-то доверительницей.

Не вещью.

Не приложением.

Не женщиной, которую «надо забрать».

Человеком, чьё решение кто-то принимал всерьёз.

— Марина, — Артём будто силой заставил себя снова смотреть только на меня. — Поехали домой. Сейчас.

Вера коротко рассмеялась.

— Он неисправим.

— Вера, помолчи, — бросил он.

Сестра открыла рот, но я коснулась её руки.

— Не надо.

Я посмотрела на Артёма.

Он был красив даже сейчас. Эта мысль пришла некстати, больно, почти унизительно. Я видела его таким, каким его видели другие: сильным, уверенным, взрослым мужчиной, у которого всё под контролем. И знала, каким он может быть вблизи: усталым утром, тихим после плохих новостей, мягким в редкие минуты, когда забывал играть в непобедимость.

Вот за эти редкие минуты я, наверное, и держалась слишком долго.

За проблески.

За тени прежнего человека.

— Я не поеду с тобой, — сказала я.

— Ты не понимаешь, что делаешь.

— Понимаю.

— Нет. Ты сейчас отдала нашу жизнь чужому человеку.

Он кивнул в сторону Павла.

— Нашу жизнь ты отдал чужой женщине в моей гостиной, — ответила я. — Я отдала юристу документы.

Артём побледнел.

Не сильно.

Но я увидела.

Как увидела и то, что Павел отвёл взгляд, не вмешиваясь в мою фразу. Он не забирал мой голос себе. Не говорил за меня, пока я могла говорить сама.

И это странно укрепляло.

— Не устраивай спектакль на улице, — процедил Артём.

— Я как раз его заканчиваю.

Он шагнул ближе.

Вера сразу встала между нами, но я не отступила.

— Марина, хватит. Ты обижена, я понимаю.

— Нет, не понимаешь.

— Я сказал, понимаю.

— А я сказала — нет.

Его глаза потемнели.

— Ты никогда не разговаривала со мной таким тоном.

— Наверное, зря.

Он замолчал.

На секунду вокруг нас стало слышно всё: шум дождя по козырьку, хлопок двери, гул машин у тротуара, чей-то смех возле кофейни. Мир оставался нормальным, пока мы стояли посреди его обычности и пытались разделить пятнадцать лет на «до» и «после».

— Ты думаешь, это сила? — спросил Артём тише. — Стоять здесь с папкой и адвокатом? Говорить резкие слова? Ты думаешь, стала свободной?

Я посмотрела ему в глаза.

— Нет. Я думаю, что только начинаю.

Эта фраза далась мне не легко.

Потому что внутри не было героической музыки. Не было уверенности, что завтра я проснусь и не потянусь рукой к пустому месту рядом. Не было радости. Свобода в тот момент пахла мокрым асфальтом, чужим холлом и страхом перед документами, в которых я понимала слишком мало.

Но всё равно это была свобода.

Маленькая.

Дрожащая.

Моя.

Артём посмотрел на папку.

— Что он тебе обещал?

— Ничего.

— Не верю.

— Это твоя проблема.

— Марина.

— Павел сказал, что разберётся с документами. Не с моей жизнью. Разницу ты всё ещё не видишь.

Он резко повернулся к Павлу.

— Сколько?

Павел чуть поднял бровь.

— Простите?

— Сколько стоит ваш профессиональный интерес к моей жене?

Воздух рядом стал плотнее.

Вера выдохнула сквозь зубы:

— Вот же…

Я почувствовала, как по лицу ударила горячая волна стыда. Не за себя. За него. За то, что он не мог не унизить. Не мог не попытаться купить, принизить, поставить человека на место — любое место, лишь бы ниже собственного.

Павел не оскорбился.

И это, кажется, только сильнее злило Артёма.

— Мои услуги оплачиваются по договору, — сказал он спокойно. — Но сейчас вопрос не во мне.

— В вас тоже, раз вы стоите рядом с моей семьёй.

— Ваша семья сейчас стоит перед вами и просит уважать её решение.

Артём замер.

Я тоже.

Не потому, что Павел сказал красиво.

А потому, что сказал точно.

Я стояла перед Артёмом.

Живая.

Не вещь в доме, не роль за столом, не тень рядом с его фамилией.

Его семья, которую он так боялся «выставить посмешищем», была не репутацией, не стенами, не юбилеем матери и не совместными фотографиями. Она была мной. Женщиной, которую он вчера назвал удобной, а сегодня требовал вернуть на место.

И вдруг я увидела в его глазах что-то новое.

Не раскаяние.

Нет.

До него было ещё далеко.

Но на мгновение уверенность в нём дала сбой. Он посмотрел на меня так, будто я действительно могла не вернуться. Не пугать, не наказывать, не играть в обиду.

А уйти.

По-настоящему.

— Марина, — сказал он уже другим голосом.

Тише.

Без прежней стальной кромки.

Я ненавидела себя за то, что сердце всё равно дрогнуло.

Пятнадцать лет нельзя выключить. Даже когда знаешь, что перед тобой человек, который умеет менять голос, как инструмент. Даже когда помнишь розы, плащ, Алису, слово «удобная». Даже когда уже подано заявление.

Всё равно в тебе есть женщина, которая когда-то была Маришей.

Она поднимает голову на этот голос.

Ждёт.

Надеется.

Глупая. Упрямая. Живая.

— Не делай так, — сказал он.

Я почти не дышала.

— Как?

— Не выноси нас к чужим людям.

Я закрыла глаза.

Вот и всё.

Не «прости».

Не «я причинил тебе боль».

Не «я предал».

Он попросил не вынести наружу то, что сам принёс в наш дом.

Я открыла глаза.

— Ты всё ещё думаешь о том, кто увидит.

— Потому что это важно.

— Для кого?

— Для всех нас.

— Для тебя.

Он сжал губы.

— И для тебя тоже. Ты сейчас злишься, а потом поймёшь, что фамилия, дом, круг общения, привычная жизнь — это не мелочи.

Я кивнула.

— Не мелочи.

На его лице мелькнуло облегчение.

Слишком рано.

— Поэтому ты и был уверен, что я не уйду, — сказала я. — Слишком много нитей. Слишком много привычек. Слишком много вещей, которыми можно удерживать женщину, если она сама давно забыла, что не обязана быть привязанной.

— Я тебя не удерживал.

— Нет? А что ты делал сегодня у Веры? Что делаешь сейчас?

— Я пытаюсь не дать тебе совершить ошибку.

— Ошибкой было прийти домой раньше?

Он дёрнулся.

Вера рядом резко вдохнула, но промолчала.

Артём опустил взгляд на ступени. Дождь темнил его пальто, капли собирались на волосах у висков. Он вдруг выглядел старше. Не слабее — нет. Просто старше. Как человек, который впервые увидел счёт за свою уверенность.

— Алиса ничего не значит, — сказал он.

Я застыла.

Вот оно.

Имя, произнесённое на улице, в мокром воздухе, при Вере, при Павле, при случайных прохожих. Имя женщины, которая сидела на моём месте. И вдруг она у него стала «ничего».

Мне даже не стало легче.

— Какая роскошь, — тихо сказала я.

Он поднял голову.

— Что?

— Сначала сделать женщину причиной разрушения брака. Потом одним движением объявить её ничем. Очень по-мужски.

— Не защищай её.

— Я не её защищаю.

— Тогда кого?

Я посмотрела на него.

— Себя. От твоей привычки обесценивать всех, когда тебе так удобно.

Он молчал.

Павел стоял чуть сбоку. Вера рядом со мной. Но в эту секунду мне казалось, что мы с Артёмом снова одни в нашей гостиной. Между нами опять лежит кольцо. Только теперь рядом с ним появились документы.

И я уже не стояла босиком у кухонного стола, не держалась за спинку кресла, чтобы не упасть.

Я держала в руках папку.

— Она не причина, Артём, — сказала я. — Она последствие.

Он отвёл взгляд.

Впервые за весь разговор ему нечего было бросить в ответ.

— Ты не знаешь всего, — сказал он наконец.

Сердце сжалось.

Опасная фраза.

В ней всегда есть крючок. Тайна. Надежда. Возможность снова остаться и слушать, слушать, слушать, как человек, который ранил, объясняет тебе сложность своего ранения.

— И не хочу сейчас знать, — ответила я.

Он резко посмотрел на меня.

— То есть тебе всё равно?

— Нет. Мне как раз не всё равно. Поэтому я больше не буду узнавать правду между твоими оправданиями.

— Я не оправдываюсь.

Вера фыркнула.

— Конечно, нет. Ты просто приехал к офису юриста, чтобы вежливо поздравить Марину с первым самостоятельным решением.

Артём наконец повернулся к ней.

— Ты довольна?

— Нет, — сказала Вера неожиданно спокойно. — Если бы я была довольна, я бы улыбалась. А я смотрю на сестру и думаю, сколько лет она училась говорить с тобой так, чтобы ты не рассердился.

Он будто хотел ответить резко, но остановился.

Может быть, потому что это была правда.

Может быть, потому что рядом стоял Павел.

А может, потому что впервые увидел: его прежние приёмы больше не работают сразу. Их стало кому назвать вслух.

Я почувствовала, что устала.

Очень.

Так, будто весь день держала на вытянутых руках тяжёлую чашу с водой и не имела права пролить ни капли. Но руки уже немели, плечи болели, горло саднило от невысказанных слов.

— Я поеду к Вере, — сказала я. — Все вопросы по заявлению — через Павла.

Артём медленно выдохнул.

— Значит, он уже Павел.

В голосе появилась та самая низкая, неприятная ревность, которую я почти не знала в браке. Артём редко ревновал. Не потому, что доверял. Просто был уверен: мне некуда смотреть, кроме него.

И вот теперь его задело даже имя.

— Да, — сказала я. — Потому что он представился.

— Не играй со мной.

— Я не играю.

— Тогда не делай вид, что этот человек здесь случайно.

Павел снова не вмешался.

А я вдруг поняла, что Артём ждёт от меня оправданий. Объяснений. Суетливого: «Ты что, это просто адвокат», «Не говори ерунды», «Мне никто не нужен». Он хотел увидеть, что всё ещё может заставить меня доказывать ему свою невиновность, даже стоя после его измены под дождём у офиса юриста.

Я не стала.

— Он здесь не случайно, — сказала я. — Я сама к нему пришла.

Артём посмотрел на меня так, будто я ударила его.

Не грубостью.

Выбором.

— Ты пожалеешь, если впутаешь чужих людей в наш брак.

— Наш брак закончился вчера.

— Для тебя, может быть.

— Брак не держится на одном человеке.

Он усмехнулся.

— Теперь ты эксперт?

— Нет. Просто наконец участник.

Эта фраза тоже была моей.

Не Веры.

Не Павла.

Не книжной мудрости и не чужого совета.

Моей.

Артём стоял под дождём, и я впервые заметила, что он не знает, куда деть руки. Обычно он держался безупречно: телефон, ключи, документы, жесты — всё уместно, всё под контролем. Сейчас одна рука сжалась в кулак в кармане пальто, другая висела свободно, будто он забыл о ней.

Он видел Павла.

Видел Веру.

Видел папку.

Видел меня.

И, возможно, впервые не видел пути, по которому можно просто вывести меня обратно.

— Я заеду за вещами, — сказала я.

— Когда?

— Когда решу.

— Это мой дом тоже.

— Я знаю.

— Тогда не говори так, будто мне нужно ждать разрешения.

Я подняла на него взгляд.

— А мне пятнадцать лет нужно было?

Он замолчал.

Вопрос вышел тише, чем я хотела. Но, кажется, именно тишина и сделала его сильнее.

Пятнадцать лет я ждала его настроения, его времени, его готовности говорить, его «не сейчас», его «потом», его «не начинай». А теперь он стоял передо мной и раздражался, что ему придётся ждать моего решения о собственных вещах.

Справедливость иногда бывает не громкой.

Просто точной.

Павел посмотрел на часы, потом на меня.

— Марина, машина Веры у соседнего входа?

— Да, — ответила Вера.

— Я провожу вас до неё.

Артём резко усмехнулся.

— Какая забота.

Я почувствовала, что ещё немного — и разговор снова сорвётся туда, где он будет бросать колкости, а я пытаться выстоять под ними. И впервые я не захотела доказывать ему до конца. Не захотела выиграть сцену. Не захотела оставить последнее слово.

Я просто хотела уйти.

— До свидания, Артём.

Он шагнул наперерез.

Не грубо. Не резко. Но так, чтобы закрыть мне путь.

Вера вскинула голову.

Павел мгновенно оказался ближе, но всё ещё не коснулся ни его, ни меня.

А я остановилась.

Не от страха.

От старой памяти тела.

Сколько раз Артём просто вставал в дверях, и я оставалась? Не потому, что он запрещал прямо. Потому что его фигура, его молчание, его взгляд уже были достаточным знаком: сейчас не время, сейчас нельзя, сейчас лучше не обострять.

Я посмотрела на его плечо перед собой.

Потом подняла глаза.

— Отойди.

Он не сразу понял.

— Марина…

— Отойди, — повторила я. — Я сказала, что ухожу.

На его лице промелькнуло что-то болезненное.

Он будто услышал в этих словах не только сегодняшний день. Все те вечера, когда я не уходила. Все те разговоры, где оставалась, потому что любила, боялась, надеялась, уступала.

Теперь я сказала это вслух.

И не опустила взгляд.

Артём медленно отступил.

Один шаг.

Всего один.

Но мне показалось, что между нами снова открылась дверь.

Я прошла мимо него первой. Вера рядом. Павел чуть позади, ровно настолько, чтобы не навязывать защиту, но и не оставить меня с Артёмом спиной к спине.

Дождь сразу лег на лицо прохладной сеткой.

У машины Веры я остановилась, чтобы открыть дверь, и всё-таки обернулась.

Артём стоял у ступеней.

Один.

Без зонта.

Под серым небом, возле чужого офисного здания, в которое я пришла не за ним, а от него.

Он смотрел не на Веру.

Не на Павла.

На меня.

И в его взгляде впервые не было привычной уверенности, что я вернусь.

Там был страх.

Короткий, злой, ещё не умеющий называться своим именем. Он прятался за сжатыми губами, за прямой спиной, за дорогим пальто, за мужской гордостью, но я всё равно увидела.

Артём Орлов боялся.

Не потерять репутацию.

Не документов.

Не разговоров.

Меня.

Потому что я оказалась не там, где он меня оставил.

Я села в машину, и Вера захлопнула дверь.

Павел наклонился к открытому окну с моей стороны.

— Сегодня не отвечайте на провокации, — сказал он. — Завтра я свяжусь с вами по документам.

— Спасибо.

Слово вышло простым.

Но внутри у него было слишком много смысла.

Спасибо, что не перебили.

Спасибо, что не пожалели.

Спасибо, что стояли рядом и не сделали меня слабее своей защитой.

Он чуть кивнул.

— Берегите себя, Марина.

Вера села за руль, завела машину. Дворники начали медленно смахивать дождь со стекла, разрезая мир на чёткие и размытые куски.

Когда мы отъезжали, Артём всё ещё стоял на ступенях.

Павел не ушёл сразу.

Он остался у входа, с папкой в руке, между мной и тем местом, где стоял мой муж.

И я вдруг поняла, что именно это увидел Артём.

Не соперника.

Не мужчину рядом с его женой в привычном смысле.

Он увидел границу, которую больше не мог переступить одним приказом.

Дорога до квартиры Веры прошла почти молча.

Сестра несколько раз бросала на меня быстрые взгляды, но не трогала вопросами. Я была благодарна. Внутри всё гудело после встречи, как натянутая струна. Стоило кому-то коснуться — и звук мог стать невыносимым.

Я смотрела в окно.

Город плыл мимо: мокрые деревья, витрины, остановки, люди под зонтами. Я вдруг остро почувствовала, что у всех этих людей есть свои дома, свои вечера, свои ужины, свои ссоры, свои маленькие спасения. А у меня сейчас был только пакет документов в руках и сестрин диван.

— Он испугался, — сказала Вера неожиданно.

Я не повернула головы.

— Нет.

— Марин.

— Он разозлился.

— И испугался.

Я молчала.

Мне почему-то не хотелось признавать это. Страх Артёма был слишком опасным подарком. От него можно было начать надеяться. Решить, что раз он испугался, значит, любит. Раз боится потерять, значит, всё можно вернуть. Женская душа умеет мастерски превращать крошку в хлеб.

Я не хотела снова кормиться крошками.

— Его страх ничего не меняет, — сказала я.

Вера кивнула.

— Вот это правильный ответ.

— Я не уверена, что он правильный.

— Зато твой.

Я прижала папку к коленям.

Телефон в сумке был тихим.

И это тревожило сильнее, чем звонки.

Артём не молчал просто так. Его молчание всегда что-то означало: расчёт, паузу перед разговором, смену тактики. Я знала это слишком хорошо. Когда он переставал давить напрямую, значит, искал другую дверь.

Вера тоже это понимала.

— Я сегодня останусь дома, — сказала она.

— Не надо.

— Надо.

— У тебя работа.

— Работа переживёт один вечер без моих подвигов.

— Я не хочу, чтобы твоя жизнь остановилась из-за моей.

— Она не остановилась. Она просто подвинулась и сказала: «Марина, садись».

Я посмотрела на неё и впервые за день улыбнулась почти по-настоящему.

— Ты невозможная.

— Зато полезная.

Квартира встретила нас теплом и запахом яблок, которые всё ещё лежали в миске на кухне. Я сняла обувь, повесила пальто и на секунду задержалась в прихожей.

Вчера я вошла сюда мокрой женщиной без голоса.

Сегодня — с папкой.

Небольшая разница.

Огромная.

Вера ушла на кухню, а я осталась у зеркала. На этот раз не отвернулась.

Женщина в отражении была уставшей. Под глазами легли тени, волосы выбились из аккуратной укладки, губы побледнели. Но в лице появилось что-то новое. Не жёсткость. Не холод.

Контур.

Будто кто-то тонкой линией обвёл меня по краям и сказал: вот здесь начинаешься ты.

Я подняла руку.

Светлая полоска от кольца стала менее заметной.

И вдруг это испугало меня сильнее, чем утром.

След исчезал.

А вместе с ним будто исчезало доказательство, что всё было настоящим. Любовь. Брак. Нежность. Ошибки. Годы. Я провела пальцем по этому месту и почувствовала тупую, глубокую боль.

Не по кольцу.

По той Марине, которая верила, что оно защищает.

Телефон зазвонил, когда мы с Верой сидели на кухне.

Я вздрогнула так, что ложка стукнула о край чашки.

Вера сразу посмотрела на сумку.

— Он?

Я достала телефон.

Нет.

На экране высветилось: Тамара Ильинична.

Мать Артёма.

Я почувствовала, как внутри всё опустилось.

Вера тихо сказала:

— Началось.

Тамара Ильинична никогда не звонила просто так.

Она звонила по делу, по поводу семейных дат, меню, подарков, списков гостей, иногда — чтобы сообщить, что Артём слишком много работает и я должна «мягче к нему относиться». Даже забота у неё звучала как распоряжение, обёрнутое в хорошее воспитание.

Я смотрела на экран и понимала: Артём нашёл другую дверь.

Не прошло и часа.

— Не бери, — сказала Вера.

Я сжала телефон.

— Если не возьму, она приедет.

— Пусть.

— Вера.

— Что?

— Она всё равно часть этой истории.

— Она часть его давления.

Я знала, что сестра права.

И всё равно нажала ответ.

— Да, Тамара Ильинична.

На другом конце было короткое молчание.

Потом её голос. Сухой, низкий, без приветственной мягкости.

— Марина, что происходит?

Я закрыла глаза.

Раньше этот тон автоматически заставлял меня выпрямляться, подбирать слова, становиться удобной не только для мужа, но и для всей его семьи.

Сегодня я сидела на кухне Веры, в её старом свитере, с папкой о разводе рядом.

— Мы с Артёмом разводимся, — сказала я.

Вера замерла напротив.

Тамара Ильинична не ахнула.

Она вообще не была женщиной, которая ахает. Она умела молчать так, что собеседник начинал оправдываться сам.

Я не оправдалась.

— Ты понимаешь, что говоришь? — спросила она наконец.

Как похоже.

Сначала Артём.

Теперь она.

Словно я была человеком, который случайно выучил страшное слово и повторял его, не зная смысла.

— Понимаю.

— Артём сейчас был у меня.

Конечно.

Я посмотрела на Веру. Та беззвучно выругалась одними губами.

— Понятно, — сказала я.

— Нет, тебе как раз непонятно. Он в ужасном состоянии.

Я тихо усмехнулась.