В тени блатного

Нона перечитала последнее слово своей мысли.

Благодаря.

Потом набрала: «Не нужно ничего, Виктор Андреевич. Рада, что получилось».

Отправила и перевернула телефон.

Он сам читал договор. Носил очки Аркадия, задавал вопросы, мог встать и уйти. Она не держала его за локоть. Не советовала покупать лишнее, не уговаривала брать больше необходимого. У человека работал цех, оставалось оборудование, заказчик рано или поздно должен был заплатить.

Каждое объяснение было разумным. Вместе они почему-то не помогали.

Нона собрала деньги.

В спальне, за стопкой постельного белья, стояла плоская коробка с мамиными вещами. Несколько фотографий, брошь с выпавшим камешком, дешёвые часы на растянутом браслете. Она достала её, подняла крышку.

Сверху лежал сложенный носовой платок. Мать гладила такие, ещё влажные, и складывала вчетверо; после смерти Нона так и не смогла ни постирать его, ни выбросить.

Класть конверт сюда не хотелось.

Она вернула коробку на место, а наличные убрала в пустую сумку на дальней полке.

Позвонил Марсель.

— Что делаешь?

— Обувь купила.

— Какую?

— Удобную. Без каблуков.

— Хорошо. Деньги есть?

Нона взглянула на открытый шкаф.

— Есть.

— Если надо, скажи.

— Не надо.

Он услышал что-то в её голосе.

— Ты чего?

— Ничего. Просто есть.

Марсель помолчал, потом сообщил, что вечером не приедет, и велел не задерживаться после выступления. Она пообещала.

К ужину Нона достала подсохший хлеб, нарезала его тонко и поджарила на сухой сковороде. Получилось вкусно. Можно было уже не называть бережливость бедностью.

Перед выходом она ещё раз открыла шкаф и проверила конверт.

Деньги лежали там, где она их оставила. Никто не мог пересчитать их вместо неё, вычесть недостающую выручку, попросить потерпеть до пятницы. Не требовалось улыбаться, чтобы получить своё.

Нона застегнула сумку, задвинула её подальше и закрыла дверцу.

В новых ботинках пятка почти не болела.

ГЛАВА 3. Подарок с замком

В пятницу Марсель приехал до полудня. Нона ещё сушила волосы и не услышала, как повернулся ключ. Увидела его в зеркале ванной — тёмное пальто, белый уголок рубашки, кожаная папка под мышкой — и выронила щётку.

Он нагнулся первым.

— Ты чего пугаешься?

— Позвонил бы.

— Звонил. Не берёшь.

Телефон остался на кухне. Сквозь шум фена она не услышала бы и пожарную машину.

Марсель положил щётку возле раковины и посмотрел на пластырь, завернувшийся у неё на пятке.

— Опять натёрла?

— Старое.

— Новую обувь выброси.

— Новая удобная.

Он провёл пальцем по её мокрой шее, убрал прилипшую прядь. От его ладони пахло морозом и кожей перчаток. Нона прикрыла глаза: прикосновение оказалось приятным именно потому, что она ещё сердилась.

— Собирайся, — сказал он. — К нотариусу поедем.

Она выключила фен.

— Зачем?

— Квартиру оформлять.

Несколько секунд слышно было только, как в вытяжке гудит воздух.

— На меня?

— На кого же.

Он улыбался, следя за её лицом, и Нона поняла, что должен был увидеть сейчас: удивление, радость, порыв обнять. Всё это в ней было, но прежде возникло другое, неловкое: где паспорт? Не остался ли в сумке рядом с конвертом?

— Я думала, ты просто разрешил здесь жить.

Марсель перестал улыбаться.

— Разрешил — это дворнику в подсобке. Я тебе обещал квартиру.

— Ты сказал: живи.

— Ну вот и живи.

Он вышел, оставив папку на стиральной машине. Нона потрогала её гладкий угол. Здесь помещалось то, чему прежде требовались стены, лестница, крыша: вещь такой величины вдруг можно было унести под мышкой.

На кухне Марсель уже открыл хлебницу.

— Ты завтракала?

— Сейчас буду.

— Мы на двенадцать записаны.

До двенадцати оставалось сорок минут. Она хотела спросить, когда он решил и почему не сказал вчера, но вопрос рядом с подарком выглядел мелочным. Можно было хотя бы сегодня не придираться.

Нона достала из шкафа синее платье.

— Брюки надень, — донеслось из кухни. — На улице каша.

Она подержала платье перед собой и повесила обратно.

В машине он разговаривал по телефону. Сначала спокойно уточнял какие-то суммы, потом спросил:

— А когда вы открывались, кто там стоял?

Ответ длился долго. Марсель смотрел на светофор и тёр большим пальцем костяшку указательного.

— За пятницу и субботу отдельно привезёшь. Не надо мне про пустой зал.

Нона отвернулась к окну. У булочной женщина пыталась втянуть детскую коляску на высокую ступеньку. Прохожий взялся за переднюю ось, слишком резко поднял; из-под капюшона показалась маленькая красная варежка.

Марсель закончил разговор и накрыл её колено ладонью.

— Молчишь?

— Думаю.

— О чём тут думать?

Она хотела ответить: о том, как долго ты это готовил без меня. Вместо этого сказала:

— Никогда ничего своего не было.

Он сжал её колено.

В нотариальной конторе стояли низкие кресла, из которых приходилось выбираться с усилием. На столике лежал журнал о загородных домах; Нона раскрыла его на фотографии ванной комнаты размером с мамину кухню и сразу закрыла.

Марсель не сел. Ходил от окна к двери, отвечая на сообщения.

— Ты могла раньше сказать, что тебя это беспокоит, — произнёс он.

— Что?

— С квартирой.

— Я не просила.

— Знаю.

В этом коротком ответе было удовольствие. Ему нравилось, что она не просила, и хотелось, чтобы Нона понимала, насколько это важно. Она подняла глаза, улыбнулась. Получилось искренне.

Нотариус оказалась женщиной примерно маминых лет, с маленьким круглым шрамом у основания большого пальца. Она говорила не торопясь, проверила паспорта, объяснила содержание договора дарения. Нона читала каждую страницу. Адрес был знакомым, площадь — неожиданно большой; собственное полное имя среди строгих строк выглядело именем женщины, у которой давно всё устроено.

— После регистрации перехода права квартира будет принадлежать вам, — пояснила нотариус. — Документы направим в электронном виде.

— А он потом может передумать?

Марсель перестал покачивать ногой.

Женщина посмотрела на Нону поверх очков.

— Просто передумать и забрать подарок нельзя. Для отмены дарения нужны предусмотренные законом основания.

Она перечислила их. Нона слушала внимательно, хотя чувствовала, как рядом меняется его дыхание.

Возник и вопрос о налоге: близкими родственниками они не были. Марсель потянулся к папке, но нотариус продолжила объяснять именно Ноне — о декларации, сроках, обязанности уплатить. Та впервые за всё утро достала из сумки ручку и записала.

— С деньгами я решу, — сказал он.

— Но отвечать мне?

— Да, — подтвердила женщина.

Нона кивнула.

Подпись вышла мельче обычного. Она поставила вторую, вернула ручку и вдруг ощутила сухость во рту. Хотелось пить и почему-то проверить, не испачкались ли пальцы.

На улице Марсель остановился возле машины.

— Зачем ты это спросила?

Она сразу поняла, о чём он.

— Хотела знать.

— Думаешь, я у тебя отбирать стану?

— Я впервые такое подписываю.

Он держал дверь открытой, но не отходил, и Нона не могла сесть, не задев его плечом.

— Если даю, значит, даю.

— Спасибо, — сказала она.

Слово прозвучало меньше, чем требовалось. Пришлось подняться на носки и поцеловать его. Он ответил не сразу, словно ещё решал, достаточно ли этого, потом обнял за спину и прижал к себе.

По дороге Марсель предложил обедать. Нона напомнила, что к четырём обещала приехать на репетицию: клавишник подобрал две новые песни.

— Успеешь.

Заказ он сделал почти не глядя в меню. Ей — рыбу, себе — мясо, на двоих салат. Она собиралась взять суп, но официант уже отошёл.

— Сегодня вечером дома побудем, — сказал Марсель.

— У меня два выхода.

— Я договорюсь.

— Подожди. Там люди столы заказали.

— На тебя?

Нона отвела глаза.

Он взял телефон, позвонил управляющему «Граната» и сообщил, что певицы сегодня не будет. Никакого спора на другом конце не возникло. Даже паузы не было.

— Всё, — сказал Марсель. — Отдохнёшь.

Она расправила на коленях салфетку.

Отменённый вечер означал потерянные деньги, но сказать это сейчас, после нотариуса, казалось стыдным. Ещё хуже было сознаться, что ей хотелось петь новые песни. Не для гостей даже — услышать, как голос ложится на музыку, найденную вместе с человеком, который не спрашивал, поела ли она, и не мог отменить её день одним звонком.

— На репетицию я всё-таки поеду.

Марсель посмотрел внимательно.

— Тебе обязательно сегодня?

— Мы договорились.

Принесли салат. Официант поставил между ними широкую тарелку, и это помогло: пришлось отодвинуть стаканы, убрать локти.

— Ладно, — сказал он. — Только к семи будь дома. По дороге ничего не покупай.

Нона взяла вилку.

Она добилась своего и могла бы порадоваться, если бы не это «к семи», положенное рядом, как сдача.

После репетиции клавишник предложил выпить кофе в соседней пекарне. Обычно они расходились сразу; сегодня он был доволен новой концовкой и хотел ещё что-то обсудить.

— Не могу, — ответила Нона. — Меня ждут.

— Ну завтра тогда.

Он не обиделся. От этого стало легче и одновременно досадно: никто не видел, чего ей стоил этот простой отказ.

Домой она приехала без десяти семь.

В прихожей стояли мужские ботинки. На кухне Марсель освобождал от бумаги букет — ветки с мелкими белыми цветами, названия которых она не знала. Вода лилась из крана прямо в высокую вазу.

— Как прошло? — спросил он.

— Хорошо. Одну песню почти сделали.

— Руки помой. Сейчас есть будем.

На столе стояли закрытые блюда из ресторана. Рядом лежала небольшая коробочка.

Нона замерла.

— Ещё?

— Открой.

Внутри оказался серебряный брелок, плоский, овальный, без рисунка. К кольцу уже были прикреплены два квартирных ключа.

— Твои же у меня есть.

— Эти запасные. Чтобы не теряла.

Она вынула подарок. Металл сразу согрелся в ладони.

Марсель снял с пальца собственную связку и положил возле телефона. Среди автомобильных ключей торчали ещё два таких же, с длинными зубчатыми бородками.

— А эти? — спросила Нона.

— Мои.

— Я вижу.

Он поднял на неё глаза.

Она могла сейчас сказать, что хочет иногда не открывать. Что дверь нужна не только против чужих, и подаренная квартира не делает её доступной в любое время суток. Но это прозвучало бы так, будто ей есть кого прятать.

— Хотя бы звони перед тем, как войти, — попросила она. — Я утром испугалась.

— Я же звонил.

— А если не ответила?

— Значит, надо проверить.

Марсель произнёс это совершенно серьёзно. Нона представила, как он едет через город, потому что у неё сел телефон, и вдруг почувствовала нежность — неудобную, не отменявшую ничего из сказанного.

Она обняла его за пояс.

— Со мной всё хорошо.

Он положил руку ей на затылок.

— Пусть так и будет.

Вечером они ели рыбу, которая успела остыть, смотрели без звука какую-то передачу. Марсель расстегнул ворот рубашки, вытянул ноги; усталость проступила вокруг его рта двумя глубокими складками. Рядом с ним Нона впервые за день перестала подбирать выражение лица.

Она коснулась этих складок пальцем.

— Болит что-нибудь?

— Нет.

— Тогда не хмурься.

Он поймал её руку и поцеловал ладонь. Не торопил, ничего не спрашивал. Когда притянул к себе, Нона села рядом, поджав ноги, и сама нашла губами его шею над раскрытым воротом.

Позже, в спальне, он был внимателен к ней так, как не умел быть за столом или в машине. Замечал движение плеча, перемену дыхания, останавливался от едва заметного жеста. Нона старалась удержать именно этого человека: тёплого, тяжёлого, способного услышать без слов.

Под утро он укрыл ей спину и заснул, оставив ладонь на её боку.

Она лежала неподвижно. Чужая рука не давила, но повернуться под ней было трудно.

В начале следующей недели пришло подтверждение регистрации. Марсель привёз выписку и экземпляр договора в жёсткой папке с завязками.

— Теперь точно хозяйка, — сказал он.

Нона села у окна. Прочла документ дважды, нашла своё имя, адрес, ещё раз имя. Никакой ошибки не было.

— Можно я кухню перекрашу?

Он рассмеялся.

— Для этого квартиру получать необязательно.

— В жёлтый.

— Только не в тот, как у тебя раньше был. Будто в больнице.

Она помнила прежние обои: бледные, в мелкую полоску. Мать выбрала их на распродаже и радовалась, что хватило на всю кухню.

— Посмотрим, — сказала Нона.

Марсель кивнул на завязки.

— Убери, чтобы не затерялось.

Документы она положила в шкаф, рядом с коробкой маминых вещей. Конверт с наличными остался выше, в пустой сумке. Теперь у неё были и деньги, и жильё, но соединить их в одну ясную мысль о свободе не получалось.

Из гостиной Марсель окликнул:

— В воскресенье ко мне поедем. Ребята будут, с жёнами.

Нона закрыла шкаф.

В воскресенье она собиралась на кладбище. Уже посмотрела прогноз, узнала у знакомого водителя, сколько будет стоить дорога туда и обратно. Об этом никто не знал, кроме неё.

— Я хотела к маме.

Он появился в дверях.

— Так утром съездим. Потом ко мне.

— Там ещё снег.

— Возьмём лопату.

Он говорил без раздражения. Наверное, действительно взял бы лопату, очистил дорожку, поправил ограду. Нона увидела его возле могилы — дорогое пальто, запачканные ботинки — и поняла, что не хочет ни отказываться от этой помощи, ни принимать её.

— Хорошо, — ответила она. — Утром.

Когда он ушёл, Нона впервые заперла дверь новым ключом. Потом вынула его и положила на тумбочку серебряным брелоком вверх.

Постояла, прислушиваясь к лифту.

Квартира принадлежала ей. Можно было продать её, завещать, перекрасить стены в любой цвет. Это объяснила женщина со шрамом на руке, и бумага в шкафу подтверждала каждое слово.

Нона подошла к кухонному окну. На подоконнике лежал карандаш; она взяла его и на обороте магазинного чека написала: «Краска».

Подумав, добавила: «Жёлтая».

Чек прикрепила к холодильнику, на видное место.