Дом над чёрной рекой

— На случай чего?

— На случай, когда слова кончатся, а сказать надо будет именно то. — Он взял у меня книгу, закрыл, поставил на место, и я заметила: на полке лежало свободное место, аккуратно выдолбленное пылью. Книга стояла там вдвоём с какой-то другой, которой давно не было. — Спите, Алина Андреевна. И правило нулевое не забывайте: не верить мне слишком рано. Вы пока верите поздно — это даже хуже, но лечится.

Я поднялась к себе с этой фразой и долго не могла уснуть. Поздно. Он следил, как я верю: поздно и недоверчиво, как открываю двери — на цепочку, как читаю условия — дважды. Человек, который знает вашу манеру верить, знает о вас больше, чем тот, кто знает вашу фамилию. И я лежала в темноте и чувствовала, что в этом доме моя фамилия — самое маленькое, что обо мне знают.

ГЛАВА 3. ПРАВИЛА ДОМА

В воскресенье пришла Пелагея Ивановна — соседка с нижнего конца улицы, женщина с лицом доброй картошки и глазами таможенника. Она принесла яйца «от себя, не отказывайся» и провела ревизию дома быстрее пожарного.

— Так, — сказала она, опускаясь на лавку и хватая меня за рукав, когда я попыталась уйти на кухню. — Садись. Сплетни не пьют чай в одиночку, им несладко.

Она знала про завещание, про условие, про северную комнату — в посёлке не было ничего, что знал бы дом, а не знала бы Пелагея Ивановна.

Пришла она с утра, когда я мыла полы — да, я мыла полы в унаследованном доме, потому что наследство пахнет воском и чужими яблоками, а я хотела, чтобы оно пахло моим трудом. Пелагея Ивановна сняла башмаки у порога, хотя я просила не стесняться, и вошла в дом так, как ходят в храм: и торопливо, и осторожно.

— Значит, правда приехала, — сказала она, оглядываясь. — Я Антонине говорила: девка вернётся, они все возвращаются, тут земля каблуками цепляет. А она мне: «Моя вернётся не по земле. Моя вернётся по воде». Я тогда подумала — старость. А теперь вот смотрю на тебя и думаю: старость — оно вообще бывает правое.