Что лес берёт взамен

Олена переступила следом.

— Я велела ждать у камня.

— Я ждала, пока ты не вошла.

— Это не одно и то же.

— Для меня одно.

Матвей остался на деревенской стороне с фонарём. Его свет уже казался далёким, хотя Яра могла обернуться и коснуться камня. Савва собирал людей у крайнего дома. Голоса доходили глухо, словно из-за закрытой двери.

Яра сделала шаг вдоль нити. Папоротники расступились не перед ногами, а за спиной, отрезая обратный путь. Олена положила ладонь ей на плечо.

— Не торопись. Здесь расстояние врёт.

— Знаю.

— Когда знаешь, тоже врёт.

Они двигались по одному следу: Яра ставила сапог, Олена попадала пяткой в ту же вмятину. Так ходили за межу сторожа, если приходилось поднимать упавший камень. Нового следа лес не замечал, пока старый не остыл. Во всяком случае, так учила бабушка.

Через десять шагов фонарь Матвея исчез. Через двенадцать впереди показалась белая спина Тишевой рубахи.

Парень сидел на корточках у корня и сосредоточенно разматывал клубок. Нить выходила из его руки, делала петлю вокруг молодого клёна и возвращалась к тому же клубку. Он ещё не заметил, что плетёт круг.

— Тиш, — позвала Яра.

Он вскинул голову.

— Не подходите! Я всё время иду к камню, а прихожу сюда.

— Встань. Клубок положи.

— Если положу, мы потеряем конец.

— Конец у меня.

Яра подняла руку с нитью. Тиш посмотрел на свой клубок, потом на её запястье. Между ними тянулись две разные нити. Его была сухой и светлой. Ярина — тёмной от воды, и на ней через равные промежутки появлялись маленькие узлы.

— Я не вязал, — прошептал Тиш.

— Знаю. Отпусти.

Клубок выскользнул из его пальцев. Нить не упала. Она дёрнулась вверх и ушла между ветвями, быстро разматываясь. Клубок прыгал по земле, пока не ударился о ствол. Последний виток сорвался, и весь шнур исчез в листве.

Тиш шагнул к Яре. Земля под ним смялась складкой, как плохо натянутая ткань, и расстояние вдруг удвоилось.

Олена сняла с пояса плотницкий шнур.

— Не бросай, — сказала Яра.

— Я не в лес бросаю.

Она обвязала один конец вокруг собственной талии, второй протянула Яре. Та сделала петлю на запястье Тиша — не затягивая, оставляя столько места, чтобы он мог освободиться сам.

— Теперь иди не к нам, — велела она. — Иди от клёна.

— Там вы.

— Не смотри на нас. Выбери дерево, от которого уходишь.

Тиш повернулся к клёну спиной и шагнул. Складка земли разгладилась. Второй шаг привёл его почти вплотную к Олене. Она ухватила парня за ворот, но Яра стукнула её по руке.

— Сам.

Тиш переступил через корень без помощи. Только тогда Яра сняла петлю.

— Я не отходил от камня, — сказал он. — Услышал, как вы зовёте. Ты и Олена. Сразу с двух сторон.

— Мы не звали.

— Знаю теперь.

Он старался говорить ровно, но подбородок дрожал. Яра ощупала его затылок, виски, запястья. Кожа была холодной, зрачки одинаковыми. На правой ладони отпечатался узор из мелких ромбов — такой оставляет корзинное дно, если долго прижимать его рукой.

— Что ты держал?

— Ничего.

— Вспоминай.

Тиш закрыл глаза.

— Кто-то дал мне корзину. Сказал отнести к свету. Я не видел лица. Только руки. Они всё время работали.

— Женские?

— Руки как руки. Пальцы в трещинах. На левом большом — напёрсток из кожи.

Домна носила такой напёрсток, когда резала прут.

Олена тихо спросила:

— Корзину донёс?

— Не помню.

Из темноты справа донёсся шорох. Между стволами качнулось что-то круглое. Потом ещё одно. Десятки корзин висели на ветвях, словно плоды: большие бельевые, узкие грибные, маленькие детские. Некоторые были сплетены из ивы, другие — из живых корней с зелёными листьями. Все медленно поворачивались к людям открытым верхом.

Яра потянула спутников назад.

— Не берите ничего. Даже если внутри наше.

В ближайшей корзине лежал Тишев клубок. В следующей — Матвеев фонарь, хотя настоящий огонь всё ещё мерцал за невидимой межой. В третьей Яра увидела собственный нож для кореньев. Она машинально коснулась ножен: нож был там.

— Оно показывает, что может забрать? — спросил Тиш.

— Что мы готовы узнать, — ответила Олена.

Это прозвучало слишком уверенно. Яра посмотрела на сестру, но та уже отвернулась.

Где-то впереди женщина сказала:

— Матвей?

Голос был слабый, настоящий. Он не повторял имя заманчиво, не растягивал гласные, как лесные оклики. В нём слышалась злость человека, который слишком долго ждёт ответа.

— Домна! — крикнул Матвей с той стороны.

Корзины разом качнулись.

— Стой у камня! — ответила женщина. — Не лезь, дурень!

Матвей всхлипнул так громко, что услышали все.

Яра двинулась на голос. Теперь тропа не пряталась. Она легла под ноги узкой полосой серого мха, а по краям из земли торчали обрезанные прутья. Каждый срез был свежим и пах весной, хотя стояла поздняя осень.

Домна сидела у межевого столба, которого не могло здесь быть. Настоящий столб стоял у восточной канавы. Этот был точной копией: дубовый, с косой трещиной и остатком железного кольца. Только вместо меток на нём росли белые грибы.

Ноги Домны до колен оплетали тонкие ветви. Руки были свободны и продолжали работать. Без ножа и прутьев пальцы повторяли знакомое движение: поддеть, прижать, дважды ударить. Под ладонями ничего не было.

— Не трогай ветки, — сказала она Яре. — Затягиваются.

— Ты ранена?

— Если не считать гордости.

— Как вошла?

— За опятами. Увидела девочку.

— Какую?

— Ту, что утонула весной. Маринку Ладову. Стояла за канавой и держала мою корзину. Я знала, что она мёртвая. Знала, пока не позвала меня маминым голосом.

Домне было пятьдесят два, её мать умерла ещё до рождения Яры. Лес выбирал старые голоса, потому что человек успевал забыть, насколько точно они звучали.

— Ты переступила канаву?

— Один раз. Потом шла домой. — Домна оглядела деревья. — Видишь, дошла.

— Что у тебя спросили?

Пальцы Домны замерли.

— Кто сказал, что спросили?

— Лес уже плетёт твоими руками.

Женщина посмотрела на собственные пальцы, будто впервые заметила их работу.

— Он спросил, что я отдам, если меня выведут.

— Какими словами?

— «Что твоё и нужное другим ты оставишь за дорогой назад?» Я сказала: корзину.

— Он принял?

— Спросил, делала ли я её сама. Я сказала да. Тогда он велел положить. Я положила — и дна не стало. Потом спросил снова.

— Что ты предложила?

— Нож. Потом сапоги. Потом память о матери. — Домна сжала губы. — Ничего не взял.

— Потому что нож и сапоги — вещи. А память нужна тебе, но не другим.

— Откуда знаешь?

Яра не знала. Слова сами сложились из того, что показал лес: пустой обод, работающие корни, ладонь Тиша с узором.

— Он хочет умение.

Домна перестала плести воздух.

Корзины над тропой тоже замерли.

Из-за дубового столба вышел человек в плаще цвета мокрой коры. Сначала Яра увидела только край рукава и длинную бледную руку. Потом — лицо, слишком спокойное для человеческого. На лбу у незнакомца лежала тонкая полоска мха, словно тень от низкой ветки. Глаза были серыми, без бликов.

Олена подняла топор.

— Межник, — сказала Яра.

Дух посмотрел на неё.

— Назван по надобности. Слушаю.

Голос у него был негромкий. Так мог бы говорить землемер, пришедший проверить спорный угол поля.

— Отпусти Домну.

— За возвращение положено взамен.

— Она уже вернулась к межевому столбу.

— Этот столб стоит с моей стороны.

— Он подложный.

— Он повторяет ваш. Подложным станет, если выдаст себя за ваш.

Межник не улыбался. Ему не нравилась игра словами; он просто разделял вещи точно, как плотник делит доску по черте.

Яра достала из сумки красный межевой шнур.

— Наш столб не стоит внутри этой линии.

— Теперь стоит.

— Кто передвинул межу?

— Ваша сторона.

— Савва?

— Ваша сторона.

Он не позволил превратить общий поступок в одно имя. Яра спрятала шнур. Позже она разберётся, кто двигал камень. Сейчас Домнины ноги синели под ветвями.

— Какое умение годится?

— Её. Нужное другим. Употреблённое ею. Названное без принуждения.

— Если назову я?

— Это будет твоё слово о её цене.

— Если она согласится?

— Это будет согласие с твоим словом.

Яра почувствовала, как Олена посмотрела на неё. Вот почему лес не принял Матвееву попытку, не схватил первый попавшийся дар. Цена должна родиться не из подсказки, не из страха перед чужим решением.

— Домна, — сказала Яра, — ты слышала условия?

— Я не глухая.

— Я не могу назвать за тебя.

— Удобно.

— Нет. Неудобно. Но иначе он возьмёт не добровольно.

Домна закрыла глаза. Пальцы снова начали движение, медленнее прежнего. Поддеть. Прижать. Ударить.

— Я умею печь хлеб, — сказала она. — Умею ставить сети. Различаю грибы. Вожу козу на верёвке, когда она решила убить всех вокруг. Всё нужно другим.

Межник молчал.

— Корзины, — сказала Домна. — Я умею плести корзины.

Ветви на её ногах ослабли, но не отпустили.

— Ты назвала умение, — произнёс Межник. — Не сказала, что оставляешь.

Матвей за невидимой границей закричал жене, чтобы она ничего не отдавала. Домна вздрогнула. Ветви снова затянулись.

— Замолчи! — крикнула она в ответ. — Один раз в жизни дай мне самой договорить!

За деревьями стало тихо.

Домна посмотрела на свои руки. На левом большом пальце действительно был кожаный напёрсток, истёртый до блеска. Она сняла его зубами и положила на землю.

— Я оставляю умение плести корзины. Своё. То, которому меня мать учила и которым я сорок лет пользовалась. За дорогу назад для себя.

— Принято, — сказал Межник.

Ничего не вспыхнуло. Не загремело. Домна только ахнула и развела руки, будто между пальцами лопнула невидимая верёвка.

Все корзины над тропой разом зашуршали.

Ветви отпустили её ноги. Олена подалась вперёд, но Яра снова остановила сестру: Домна должна была пройти сама. Женщина поднялась, пошатнулась, ухватилась за ложный столб и выругалась. Сделала шаг. Второй.

Межник стоял рядом и не мешал.

Когда Домна дошла до Яры, та протянула ей обычную ветку ивы.

— Что это?

— Прут.

— Что с ним делают?

Домна повертела ветку. Согнула. Попыталась наложить конец на конец, но пальцы двигались неловко, как у человека, впервые взявшего иглу.

— Не знаю, — сказала она.

В её голосе было больше ужаса, чем когда ветви держали ноги.

— Ты помнишь свои корзины?

— Конечно. Вот грибную делала прошлой весной, ручку переплела в три ряда. Матвею — для щепы. Дочке маленькую, с белым краем. — Домна быстро перечисляла, потом замолчала. — Я вижу их. А как делала — нет.

Память осталась, умение исчезло.

За спиной Межника ложный столб треснул и раскрылся. Из древесины полезли тонкие прутья. Они переплетались в большую корзину, точь-в-точь как Домнина бельевая. Дух отошёл в сторону, давая работе место.

— Верни, — сказала Домна.

— Взамен уже дано.

— Я передумала.

— После данного можно жалеть. Нельзя сделать его неданным.

Матвей снова позвал. Теперь голос доносился совсем близко.

Яра обвязала всех плотницким шнуром на расстоянии вытянутой руки. Домну поставила между собой и Оленой, Тиша — последним, чтобы видеть его. Межник наблюдал.

— Сколько ещё людей лес держит? — спросила Яра.

— Сейчас — ни одного из вашей деревни.

— Сейчас?

— Ты спросила о времени.

— Сколько долгов по возвращениям не уплачено?

— Семь.

Домна перестала растирать ноги. Олена крепче взялась за топорище.

— Чьих?

— Возвращённых.

— Назови имена.

— Не были даны полными.

— Кто скрыл?

— Ваша сторона.

Снова общий ответ. Деревня разделила наговор на части, имена — на обрывки, вину — на столько людей, чтобы никто не держал её целиком.

Яра коснулась межевого шнура в сумке.

— Дом на северной земле тоже считается долгом?

Впервые Межник перевёл взгляд с её лица на руки.

— Дом считается стоящим.

— На чьей стороне?

— На земле.

— Чьей земле?

— Той, которая не давала согласия стать вашей.

Олена тихо выдохнула. Домна ничего не поняла, но запомнила — это было видно по тому, как она сощурилась.

— Почему наговор изменился? — спросила Яра.

— Потому что его меняли.

— Кто?

— Ваша сторона.

Яра едва не выругалась. Межник не издевался, и от этого было хуже. В договоре деревня значилась одной стороной. Для духа рука бабушки, рука Саввы и рука давно умершего старосты принадлежали одному существу, которое жило дольше людей и отвечало за все свои движения.

— Если я найду первоначальные слова, ты признаешь их?

— Я признаю сказанное и данное.

— А написанное?

— Написанное держит, пока молчит рот. Сказанное держит, пока пуст лист. Вместе они открывают.

Вот она — часть, которую бабушка прятала за загадкой. Целое слово становится дырой. Полная формула, произнесённая и записанная, не укрепляла защиту, а открывала её.

Олена дёрнула шнур.

— Пора.

Тьма между деревьями густела. Корзины опускались ниже, задевая людей краями. В одной лежал кожаный напёрсток Домны. Женщина протянула руку, но Яра отбила её.

— Он мой.

— Ты положила его до обмена.

— Я не отдавала.

Межник ответил из-за их спин:

— Не отдавала.

Яра взяла напёрсток сама и передала Домне. Лес не удержал вещь, которая не была названа ценой. Это тоже стоило запомнить.

Они пошли назад, отступая от ложного столба. Тропа пыталась свернуться кольцом: трижды им попадалась берёза с раздвоенным стволом. Тогда Яра велела всем выбрать не место, куда идут, а предмет, от которого уходят. Домна уходила от ложного столба. Тиш — от пустого клубка. Олена — от корзины на ветке. Яра выбрала Межника.

После этого лес выпустил их за девять шагов.

Матвей стоял у камня, белый как зола. Домна пересекла межу и ударила его кулаком в грудь. Потом обняла и долго не отпускала. Люди вокруг заговорили разом. Савва требовал тишины. Домнина дочь бежала по дороге, спотыкаясь и крича.

Яра развязала шнур. На том месте, где он касался её запястья, осталась красная полоса.

— Покажи им, — сказала она Домне.

— Что?

— Что ты вернулась. И что потеряла.

Савва услышал.

— Не здесь.

— Именно здесь.

Яра подняла с земли три ивовых прута, принесённых кем-то для укрепления метки, и подала Домне.

— Сплети самое простое кольцо.

Домна вытерла лицо рукавом. Люди расступились. Она села у камня, положила прутья на колени и долго смотрела. Потом перекрестила два, попробовала завести третий, уронила. Начала снова. Прутья разъезжались.

— Не могу, — сказала она.

У леса что-то часто застучало.

За межой молодые ольхи наклонялись друг к другу. Тонкие ветви проходили одна над другой, затягивались, прижимались невидимым пальцем. Между стволами росла огромная корзина. Её стенки поднимались выше человеческого роста.

Домнина дочь опустилась рядом с матерью. Матвей поднял с земли непослушные прутья, будто хотел сломать, но Домна отобрала их.

— Не трогай. Я хотя бы помню, что они были моими.

Савва повернулся к людям.

— Все по домам. До утра никто не подходит к меже. На рассвете будет сход.

— На сходе ты покажешь ларь, — сказала Яра.

— На сходе решим, что показывать.

— Семь долгов уже решены без тех, кто их платит.

По толпе прошёл шёпот.

Савва побледнел.

— Зачем ты это говоришь?

— Потому что Межник сказал при четверых. Семь возвращений остались без платы. Имена давали не полностью.

— Дух пользуется словами.

— Он отвечает буквально. Пользовались словами люди.

Матвей поднялся, поддерживая Домну.

— Кто назвал мою жену не полностью?

— Сегодня — никто, — ответила Яра. — Она назвала себя и цену сама.

— А раньше?

— Узнаем.

Это «узнаем» было обещанием, и Яра сразу пожалела, что произнесла его у межи. Но люди уже услышали. Отступить теперь значило оставить цену не только лесу, но и Савве с его запертым ларём.

Тиш стоял по другую сторону камня — на деревенской, но слишком близко к черте. Он смотрел, как ветви заканчивают корзину.

— Что лес с ней сделает? — спросил он.

— С чем?

— С умением.

— Уже делает.

— Нет. Корзина — это только повтор. Домна плела не ради плетения. Она носила грибы, щепу, бельё. Давала людям вещи, которых раньше не было. Лес зачем плетёт?

Яра посмотрела на огромные зелёные стенки между ольхами.

Внутри корзины темнота была плотнее ночи. Что-то шевельнулось на дне, но края поднялись и скрыли движение.

— Чтобы складывать, — сказала Олена.

— Что? — спросил Тиш.

Никто не ответил.

В деревню возвращались при фонарях. Домну вели дочь и Матвей. Она по-прежнему держала три прута, время от времени складывая их по-разному, будто руки могли вспомнить раньше головы. Каждый раз получался спутанный треугольник.

У Яриного двора Олена остановилась.

Дом стоял на месте. Тёмные брёвна, крыльцо, сушильный навес, пучки растений под крышей. Всё привычное. Только из щели между нижним венцом и фундаментным камнем торчал тонкий светлый корень.

Яра наклонилась и потянула.

Корень не поддался. Он огибал камень и уходил под пол.

На его конце был завязан маленький лекарский узел.

Точно такой же, каким бабушка отметила последний отрезок межевого шнура.

Олена присела рядом.

— Теперь скажешь, что лежало в ларе?

Яра показала ей красную нить. Сестра развернула план прямо на крыльце, прижала углы камнями и долго изучала линию.

— Дом стоит за старой межой, — сказала Яра.

— Я вижу.

— Ты не удивилась.

Олена провела пальцем по бабушкиному узлу.

— Я удивилась двадцать семь лет назад.

Яра медленно выпрямилась.

— Что ты знаешь?

— Не здесь.

— Все сегодня говорят мне «не здесь».

— Потому что ты всё спрашиваешь у порога.

Олена взяла план и вошла в дом. Яра осталась у крыльца. Корень под фундаментом шевельнулся, затягивая узел туже.

Со стороны леса донёсся последний деревянный удар.

Огромная корзина была закончена.

Глава 3. Наговор, который нельзя назвать

В доме пахло сушёной мятой, золой и мокрой землёй.

Последнего запаха прежде не было.

Яра закрыла дверь, поставила засов и сразу услышала под половицами тихий скребущий звук. Не мышь. Мышь царапает быстро, с передышками, а это двигалось медленно и без устали: нажимало снизу на доску, отпускало, пробовало следующую.

Олена положила бабушкин план на стол.

— Лампу ближе.

— Сначала скажи.

— Сначала убедимся, что дом не слушает.

— Дом всегда слушал. Ты в нём выросла.

— Дом — да. Корни — нет.

Олена сняла с крюка плотницкий молоток, опустилась на колени и постучала по половицам. У печи звук был сухой. Возле стола стал глуше, словно под доской лежала ладонь. Олена переставила скамью, поддела остриём гвоздь и вынула короткую половицу, которую сама меняла прошлой весной.

Под ней лежала чёрная земля. Светлый корень толщиной с палец прошёл между камнями фундамента, разделился надвое и потянулся к печи и бабушкиному ларю. На развилке был затянут лекарский узел: два оборота, петля, конец под низ.

Яра знала этот узел лучше собственного почерка. Им привязывали бирку к мешочку с опасной травой, чтобы даже в темноте не перепутать с обычной. Бабушка учила: два оборота означают пользу, петля — вред, спрятанный конец — дозу, о которой нельзя забывать.

— Она отметила дом как лекарство? — спросила Олена.

— Как лекарство с ядом.

— Подходящее наследство.

Яра достала нож.

Олена перехватила её запястье.

— Не режь то, что не умеешь пришить обратно.

— Ты двадцать семь лет знала про землю и сейчас решила учить меня осторожности?

— Я знала не про землю. Я знала про одно утро.

Она отпустила руку, вернула половицу на место и сверху поставила тяжёлую ступу. Скребущий звук прекратился. Не исчез — только отступил к стене.

Олена села напротив Яры.

— Мне было одиннадцать. Тебе семь. Ты ушла за бабушкой к северной канаве, хотя она велела ждать. Вернулась бабушка одна. Сказала, что лес сложил тропу и тебя не вывести обычным именем.

Яра помнила другое: холодную воду в сапогах, зелёный свет между елями и песню Олены. Одну строку, ходившую по кругу. Тогда ей казалось, что сестра пела из дома, хотя дом был далеко.

— Ты пошла за мной.

— Я дошла до старого камня. Бабушка говорила с кем-то за елью. Самого его я не видела. Она сказала: «Возьми северный локоть, только отдай девочку». Потом заставила меня петь.

— Зачем?

— Не знаю. Пела, пока ты не вышла. Потом не смогла повторить мелодию.

Яра ждала продолжения, но Олена замолчала.

— Ты говорила, что сорвала голос от простуды.

— Так велела бабушка.

— И ты послушалась на двадцать семь лет.

— Мне было одиннадцать. Потом двенадцать. Потом уже поздно было объяснять, почему я врала вчера.

Яра отвернулась к полкам. В связках трав всё оставалось понятным: серебристая изнанка полыни, красные стебли зверобоя, ломкие головки пижмы. Каждая вещь называлась своим именем и не становилась другой от молчания. Ей захотелось перебрать мешочки, растереть листья, заняться тем, где ошибка выдаёт себя запахом. Но под ступой снова надавил корень.

— Северный локоть, — сказала она. — Участок от канавы до дома.

— Тогда дома не было. Была старая сушильня.

— Бабушка получила землю за меня.

— Она сказала «возьми». Не «отдаю».

— Для Межника это разные слова.

— Теперь понимаешь, почему я не хотела говорить у порога?

Яра понимала другое. Бабушка выменяла дорогу для ребёнка, но не заплатила тем, что назвала. Подсунула лесу землю, которой деревня не считала своей, а потом поставила на ней дом. Возможно, это и было одним из семи возвращений. Возможно, первым.

— Что она велела тебе забыть кроме песни?

Олена сжала губы.

— Вот это ты делаешь всегда. Если я не даю ответа, ты решаешь, что он спрятан.

— А разве нет?

— Я отдала умение петь, Яра. Не память. Я помню слова. Только не произнесу их в этом доме.

Снаружи трижды ударили в дверь.

Обе вздрогнули. Олена взяла молоток, Яра — нож.

— Это я, — сказал Тиш. — И Мирон Лоск. У него беда.

Мирон был деревенским писарем, человеком с вечно синим средним пальцем и привычкой сначала складывать фразу во рту, а потом выпускать. Сейчас он вошёл без паузы. Волосы прилипли ко лбу, тулуп был наброшен поверх рубахи, на босых ногах — чужие валенки. В руках он держал железную жаровню.

В жаровне лежали серые хлопья бумаги.

— Я сжёг запись, — сказал он.

— Мы знаем, — ответила Яра.

— Нет. Вы знаете, что я сжёг ту, первую. Эта появилась снова.

Он поставил жаровню на стол. Среди золы виднелся угол плотного листа. По нему шла чёрная строка, но буквы расплылись, будто их писали на воде.

Тиш остался у двери и старательно не смотрел на щель возле ступы.

— Где появилась?

— В книге рождений. На странице между прошлой зимой и этой осенью. Я открыл проверить Домнино полное имя перед сходом. Там чистый лист был, я точно помню. А сегодня — слова.

— Какие?

Мирон облизнул губы.

— Не скажу.

— Правильно. Покажи остаток.

— Я потому и принёс, что показывать нечего. Пока нёс, чернила поползли. Тогда поджёг. Думал, если написанное молчит, надо уничтожить написанное.

— И прочитал вслух?

Писарь посмотрел на неё с оскорблённым достоинством.

— Я не дурак.

— Ты пришёл в чужих валенках с горящей книгой рождений среди ночи. Я должна спросить.

— Не читал. Только первую часть, когда переписывал со старой дощечки. Днём. В канцелярии.

Яра замерла.

— Ты говорил, что записал обрывок и сразу сжёг.

— Так и было.

— Теперь говоришь, что прочитал его.

— Чтобы переписать, надо было разобрать. Я произносил по одному слову.

— По одному — кому?

— Себе.

— Сколько слов?

Мирон перевёл взгляд на Олену, будто надеялся найти у неё более удобный вопрос.

— Пять.

В комнате стало слышно, как в печи оседает уголь.

— Точная строка? — спросила Яра.

— Я не знаю, точная ли. На дощечке буквы стёрлись.

— Где дощечка?

— Савва забрал.

Тиш тихо прикрыл дверь. Мирон обернулся на звук и заметил корень, выглядывающий из щели у стены.

— Это было здесь?

— Нет, — сказала Олена. — Но уже пришло.

Яра взяла щипцы, осторожно подняла недогоревший угол листа и положила на перевёрнутую крышку ларя. Чернила уцелели только в трёх местах. От первой группы осталась нижняя дуга буквы. От второй — длинный хвост. Последнее пятно напоминало межевой знак, но могло быть прожжённой дырой.