Наследство с подвохом. Прописан и очень доволен

— Слушай, — я отодвинула тарелку и полезла в карман джинсов. — Давай официально. Раз уж мы решили жить вместе... ну, как соседи... надо бы заключить договор. Устный, но со всеми пунктами.

— Договор? — его бровь поползла вверх. — Интересно. Какие же условия выдвигает современная девушка из другого мира?

Я с победным видом водрузила на стол блокнот и ручку. Алан уставился на эти предметы так, будто я вынула из кармана живого хомяка. Честное слово, у него даже глаза округлились.

— Это что за артефакты?

— Это, сосед, блокнот. Для записей. А что, у вас тут до сих пор царапают на пергаменте гусиными перьями? — съязвила я.

— Ну... вообще-то да. — Он выглядел слегка обескураженным. — Бедные мы, бедные.

— Бедненькие, — я искренне вздохнула, но в глазах плясали чертики. — Ладно, давай я тебя буду просвещать. Учись цивилизации, маг. Итак, пункт первый и самый важный. Территория.

Я открыла блокнот и быстро, несколькими линиями, набросала план дома, который успела запомнить.

— Смотри. Вот это первый этаж. — Я ткнула ручкой в схему. — Гостиная, кухня, твоя спальня, кабинет и лаборатория в подвале — все это твоя вотчина. Я туда — ни ногой. Без стука, без спроса, без предупреждения.

— А если с супчиком? — усмехнулся он, и в его глазах мелькнул знакомый насмешливый огонек.

— Если с супчиком, горячим и наваристым — можно, — великодушно кивнула я. — Исключительно из гуманных соображений. Второй этаж — мой. Полностью и безраздельно. Моя спальня, коридор, и вон та комната в конце, которая завалена каким-то древним хламом.

Улыбка сползла с его лица. Он помрачнел.

— Это не хлам. Это бывшая комната Агаты. Твоей прабабки.

Я замерла, ручка застыла в воздухе.

— Она там жила?

— Полтора века. Ровно до того дня, как... ушла. После этого я туда не заходил. — Он отвел взгляд, уставившись в окно. — Не мое это. Думал, вы, потомки, разберетесь.

— То есть там могут быть ее вещи? — у меня перехватило дыхание. — Дневники? Записи? Какие-то объяснения тому, зачем она меня сюда затащила?!

— Вполне вероятно. — Алан допил кофе и поднялся. — Но учти, Ветрова, комната не убиралась полвека. Агата была женщиной увлеченной и в плане порядка — своеобразной. Там может быть всякое. Вплоть до очень неприятных сюрпризов.

— Я справлюсь. — Я лихорадочно чиркнула в блокноте: «Разобрать хлам прабабки. Найти дневники. Осторожно, возможны сюрпризы». — Пункт второй. Коммуникации.

— Чего?

— Связь, вода, свет, отопление. — Я обвела рукой кухню. — Как тут все это работает? Где у вас розетки?

Алан тяжело вздохнул, с видом человека, которому приходится объяснять элементарные вещи ребенку, подошел к стене, где висела странная панель, инкрустированная разноцветными камнями.

— Это управляющий контур дома. Видишь кристаллы? Синий отвечает за воду. Зеленый — за тепло. Желтый — за освещение. Если кристалл начинает тускнеть, значит, заканчивается заряд. Надо подпитать магией.

— А если я — не маг? — уточнила я, хотя и так знала ответ.

— Тогда это входит в мои обязанности как старожила и единственного мага в доме. — Он скрестил руки на груди. — Я буду следить за «коммуналкой», как ты это называешь.

Я с чистой совестью записала: «Маг отвечает за магический ЖКХ».

— Пункт третий. Еда. Кто готовит?

— Я, — без тени сомнения ответил Алан.

Я уставилась на него. Такого подвоха я не ожидала.

— Погоди. Серьезно? А что тогда делаю я?

— Моешь посуду. И закупаешь продукты. — Он начал загибать пальцы. — Раз в неделю мы ходим на ярмарку в ближайший город. Там ты таскаешь сумки.

— Это чистой воды сексизм и дискриминация по половому признаку! — возмутилась я, чувствуя, как во мне закипает праведный гнев.

— Это, Ветрова, элементарный и справедливый раздел труда, — парировал он, и в его голосе зазвенели стальные нотки. — Я готовлю, потому что я это умею и, как ни странно, люблю. А магию я буду тратить не на то, чтобы таскать твои сумки с припасами, а на то, чтобы защитить нас от городских воришек, которые мигом учуют приезжих, и на подзарядку кристаллов, о которых мы только что говорили. Идет?

Я задумалась. В его словах была железная, неудобная логика.

— Идет, — нехотя буркнула я и записала: «Моя работа — сумки и посуда. Его — готовка и магия».

— Пункт четвертый. Гости. — Я подняла на него серьезные глаза. — Ко мне, теоретически, прийти некому, я тут никого не знаю. А к тебе?

Алан помрачнел еще сильнее, чем при упоминании комнаты Агаты.

— Ко мне... иногда приходят. По делам. В основном незваные. Если кто-то появится, я предупрежу. Но ты должна знать: в моем мире не все меня любят. Бывают... неприятные визиты.

— Например? — насторожилась я, чувствуя, как по спине пробежал холодок.

— Например, моя бывшая невеста. Или ее многочисленные родственники. Или конкуренты по артефактному делу. Или магическая инспекция, которой вечно что-то не нравится.

— Боже, какая у тебя насыщенная социальная жизнь, — пробормотала я. — Сплошные поклонники.

— Привык. — Он дернул плечом. — Но если станет по-настоящему опасно, я отправлю тебя в подвал. Там такая защита, что сам демон не пробьет.

Я торопливо записала: «Подвал — убежище. Срочно выяснить у мага, где находится вход».

— Пункт пятый. Личное пространство. — Я посмотрела ему прямо в глаза. — Ты не входишь в мою комнату без стука. Я — в твою. Мы не подглядываем, не подслушиваем и, ради всего святого, не читаем мысли. Если ты это умеешь, предупреди сразу, я куплю фольгу для шапочки.

Алан расхохотался. Искренне, громко, запрокинув голову. Смех у него оказался заразительным.

— Мысли не читаю, успокойся. Слишком сложная это магия, да и незачем. Твое лицо — открытая книга. Вот сейчас, например, ты думаешь о том, что я все равно буду нарушать эти дурацкие правила, но очень надеешься, что я этого не сделаю. И еще ты думаешь, что я невероятно наглый, но булочки готовить умею, так что, может, и потерпишь.

— Вот зараза, — выдохнула я, чувствуя, как щеки заливает краска. — Прямо по лицу все видно?

— Прямо по лицу. — Он улыбнулся, и в этой улыбке не было насмешки, а было что-то теплое. — Ты очень... открытая. Прозрачная. Это... приятно. Редко встретишь.

Я не нашлась, что ответить. Это прозвучало как комплимент. Или как приговор. Я решила пока не углубляться.

— Ладно, — я решительно захлопнула блокнот. — Пункт шестой, последний и самый важный. Ты помогаешь мне разобраться в том, зачем меня сюда закинула прабабка. Ищешь информацию, роешься в своих архивах, вспоминаешь каждое ее слово. Идет?

— Идет. — Алан кивнул, и его лицо стало серьезным. — Мне и самому это интересно. Агата просто так ничего не делала. Она была провидицей. Если она тебя призвала, значит, на то была веская причина. Возможно, она спасала тебя от чего-то.

— От чего?

— Не знаю. — Он покачал головой. — Но мы узнаем. Обязательно.

Мы снова пожали друг другу руки. Его ладонь была теплой и сухой, рукопожатие — крепким. Устный договор был заключен.

После завтрака я поднялась на второй этаж и впервые по-настоящему осмотрела свою новую территорию.

Спальня оказалась огромной, раза в три больше моей бывшей комнаты в общаге. Кровать под тяжелым бархатным балдахином, платяной шкаф, похожий на монстра, туалетный столик с треснувшим, в паутине, зеркалом — все это было покрыто слоем пыли толщиной с палец. На полу валялись какие-то тряпки, в углу лежал скелет мелкого животного, то ли крысы, то ли очень крупной мыши. На подоконнике в горшках торчали сухие палки — все, что осталось от цветов, которые не поливали, судя по всему, лет пятьдесят.

— Ну, прабабка, — вздохнула я, оглядывая это великолепие. — Ну и свинарник ты мне оставила. Спасибо, конечно, за наследство, но могла бы и прибраться перед уходом.

Я с трудом открыла рассохшееся окно. В комнату ворвался свежий, пьянящий воздух, пахнущий розами, медом и еще чем-то неуловимо волшебным. Где-то вдалеке, за садом, синели горы, покрытые шапками леса. Красота была невероятная, почти режущая глаза.

Я постояла пару минут, любуясь, глубоко вдыхая этот чистый, не тронутый выхлопными газами воздух, а потом засучила рукава и взялась за уборку.

Час спустя я была грязная, злая, потная, но довольная, как удав. Кровать была перестелена моим собственным бельем (спасибо предусмотрительности, что запихнула в чемодан пару комплектов), пыль стерта со всех поверхностей, скелет торжественно выброшен в окно. Пусть Алан в саду гадает, что это за кости падают с неба. Оставалась главная цель — бывшая спальня Агаты.

Дверь в конце коридора была заперта. Я дернула раз, другой — бесполезно. Постучала — тишина. Приложила ухо — ни звука. Пришлось звать на помощь.

Алан поднялся, молча подошел к двери, приложил ладонь к замку, что-то прошептал на гортанном языке. Я почувствовала легкую вибрацию, и дверь мелодично щелкнула.

— Зачаровано, — коротко пояснил он. — На кровь рода. Теперь открыто только для тебя. Я туда не пойду. Извини. Это слишком личное.

— Спасибо, Алан.

Я толкнула дверь и шагнула внутрь.

Комната оказалась именно такой, какой я ее себе и представляла — таинственное логово древней волшебницы. Старая, темная мебель из мореного дуба, резной шкаф, заваленный древними фолиантами с выцветшими корешками, массивный письменный стол, на котором стояла чернильница с давно засохшими чернилами и лежала стопка пожелтевших бумаг. И портрет. Огромный портрет в тяжелой раме на стене.

Женщина с портрета смотрела на меня. У нее были мои глаза — тот же разрез, тот же цвет, то же упрямое выражение. На ней было странное, струящееся платье, а на губах играла хитрая, чуть насмешливая улыбка. Улыбка женщины, которая все знает наперед.

— Привет, прабабка, — сказала я вслух, и голос мой дрогнул. — Ну и задачку ты мне подкинула. Спасибо, конечно. Очень по-родственному.

Я подошла к столу. Среди бумаг лежал конверт. Обычный бумажный конверт, на котором красивым, старомодным почерком было выведено мое имя: «Ветровой Марии, в собственные руки».

Сердце заколотилось. Я разорвала конверт.

«Внучка!

Если ты это читаешь, значит, ты все-таки дошла до моей комнаты. Умница. Горжусь. Надеюсь, Алан тебя не убил и не женил на себе в первую же ночь. И то, и другое было бы, согласись, несколько преждевременно.

Я тебя призвала не просто так. Этот дом — не простой. И ты в нем — не простая гостья. Ты — моя прямая наследница. И у тебя есть дар. Магический. Правда, сейчас он спит мертвым сном. Чтобы его разбудить, нужно время и правильные условия. Алан поможет. Он маг хоть и наглый, но хороший. Справится.

Не торопи события. Живи. Осваивайся. Присматривайся к дому, к магу, к себе. И помни главное: дом тебя выбрал. И мага этого, кстати, тоже. Но это я тебе не говорила. Пусть будет сюрприз.

Целую. Скучаю. Твоя прабабка Агата».

Я перечитала письмо три раза. Потом еще раз. Слова плясали перед глазами. Дар? Магический? У меня? Спящий? Дом меня выбрал? И мага этого наглого — тоже выбрал? Что за бред? Что за матримониальные планы у старой волшебницы?

Я сунула письмо в карман джинсов, решив, что переваривать эту информацию буду завтра. Сейчас мозг просто отказывался работать. Слишком много впечатлений для одного дня.

Вечер наступил незаметно. Алан снова колдовал на кухне. На этот раз был суп-пюре из тыквы, приправленный какими-то невероятными, пахнущими осенью и медом специями, а на десерт — пирог с лесными ягодами, от которого невозможно было оторваться. Мы ели молча, каждый погруженный в свои мысли. Тишина была не напряженной, а какой-то уютной, домашней.

— Я нашел кое-что в архивах, — нарушил молчание Алан, когда я доедала пирог и облизывала ложку. — Про Агату. Она была сильной провидицей. Возможно, самой сильной своего времени. Если она отправила тебя сюда, то не просто так, а спасая.

— Спасая от чего? — эхом отозвалась я.

— Не знаю. Пока не знаю. — Он покачал головой. — Но будь осторожна, Ветрова. Вокруг тебя завязывается слишком много узлов.

Поздно вечером я лежала в своей кровати, укрытая одеялом, и смотрела в темный потолок. За окном шумел сад, где-то внизу тихо, на самой границе слышимости, гудела магия, согревая дом. Этот гул был похож на дыхание огромного, доброго зверя — успокаивающее, ровное, живое. Дом дышал. Дом жил. Дом принял меня.

И впервые за долгое, очень долгое время мне не было страшно. Совсем. Да, я в чужом, незнакомом мире. Да, у меня сосед — наглый, самоуверенный маг с кучей врагов и опасным прошлым. Да, прабабка оставила мне в наследство не только шикарный особняк, но и кучу неразгаданных тайн и спящий магический дар. Но здесь было тепло. И уютно. И пахло кофе и пирогами. И, кажется, меня здесь действительно ждали.

Я закрыла глаза и улыбнулась в подушку.

— Спокойной ночи, дом, — прошептала я одними губами.

Гул магии чуть изменил тональность, стал чуть ниже, чуть спокойнее, будто дом довольно вздохнул и ответил мне: «Спи, девочка. Я посторожу».

И я уснула. Впервые за несколько лет — без снотворного, без тревожных мыслей о завтрашней работе и бесконечной череде проблем. Просто уснула, свернувшись калачиком, как ребенок, чувствуя себя в полной, абсолютной безопасности.

Где-то внизу Алан тоже не спал. Сквозь сон я слышала его шаги по гостиной, мягкое позвякивание кристаллов на панели, тихое потрескивание огня в камине.

Мы были в одном доме. В одном мире, который с каждой минутой становился все менее чужим. И это было только начало. Очень, очень интересное начало.

Глава 6. Утро втроем

Я проснулся от ощущения, что мир рухнул. Не в переносном смысле, а в самом буквальном — моему дому, который простоял незыблемо двести лет, сейчас наступал конец. Грохот был такой, словно десяток каменных драконов решили устроить чечетку на крыше. Что-то тяжелое рухнуло и покатилось, что-то хрустально-нежное разлетелось на миллион осколков, что-то зашипело с таким надрывом, как будто раненый змей. А сквозь этот хаос пробился ЕЕ голос:

— Ой.

Всего одно короткое «ой». Но в этом «ой» было столько эмоций, что я, еще не открыв глаза, понял с абсолютной ясностью: Ольга снова что-то натворила. И судя по децибелам разрушений, на этот раз масштаб катастрофы перешел все мыслимые границы.

Я пулей вылетел из кровати, путаясь в одеяле, которое, как назло, обвилось вокруг ног. На ходу натянул штаны, даже не глядя, какие попались под руку. Рубашку искать было некогда — мелькнула мысль: «В конце концов, я маг, а не светский лев, и так сойдет».

Вылетел в коридор и замер, как вкопанный.

Из гостиной валил дым. Но не простой, серый, от сгоревшей бумаги или дерева. Этот дым был густым, зеленоватым, с золотистыми искрами, которые лениво кружились в воздухе, прежде чем лопнуть с тихим «пф». Пахло озоном, как после сильной грозы, жженой резиной и... мятой. Откуда здесь мята? У меня отродясь не было мятных артефактов.

— Ольга! — рявкнул я таким голосом, каким, наверное, драконы пугали целые армии.

Влетелв гостиную и остановился, пытаясь осознать увиденное.

Картина, открывшаяся моим глазам, была достойна кисти безумного художника или пера фантаста-сюрреалиста.

Посреди комнаты стояла ОНА. В коротких пижамных шортах в мелкий розовый цветочек, в майке на тонких лямках, одна из которых кокетливо сползла с плеча. Ее рыжие волосы торчали в разные стороны, словно она только что сунула палец в розетку, а в руках она сжимала мокрую тряпку. Вид у нее был самый невинный, какой только можно изобразить, стоя по колено в дыму и пепле.

А полыхало за ее спиной знатно.

Мой древний артефакт, который я с такими приключениями добыл в руинах храма Огненного дракона и который последние тридцать лет мирно пылился на каминной полке, сошел с ума. Бронзовая голова неизвестного божества с глазами из рубинов плевалась огненными шарами в потолок с ритмичностью пулемета. С каждым плевком артефакт подпрыгивал, издавая звук, похожий на кошачий чих, и снова заряжался. Потолок уже почернел в трех местах, дорогой ковер ручной работы начал тлеть, а мои любимые шторы, которые я привез из самого Шелкового пути, жалобно съеживались, пытаясь избежать участи факелов.

И надо всем этим хаосом витал запах мяты.

— Что ты сделала?! — заорал я, бросаясь к артефакту, лавируя между очагами возгорания.

— Я просто вытирала пыль! — крикнула она в ответ, и в ее голосе звучала такая искренняя обида на несправедливость мира, что я на мгновение даже растерялся. — Он стоял весь серый, на него смотреть было страшно! Я хотела как лучше! Навела марафет!

— Марафет?! — Я едва не споткнулся о кресло. — Ольга, пыль на нем была защитным коконом! Это как одеяло! Ты сняла одеяло со спящего дракона!

Я накрыл артефакт своей рубашкой, которую все-таки успел прихватить, и начал читать заклинание гашения, путая слова от спешки. Голова древнего божества возмущенно задергалась под тканью.

— Откуда я знала?! — Она подбежала ко мне и встала так близко, что я почувствовал запах ее волос. — Чем помочь?

— Ничем! Стой там и не двигайся! Твоя помощь уже привела к тому, что у меня скоро не будет дома!

Артефакт икнул, выплюнул последний огненный шар (к счастью, он угодил прямо в камин) и затих, обиженно засопев. Я выдохнул, осторожно убрал рубашку. На меня смотрела бронзовая морда с выражением глубочайшей детской обиды. Казалось, она сейчас расплачется. Или снова чихнет.

Я выдохнул. Обернулся.

Она стояла в двух шагах, прижимая злополучную тряпку к груди, и смотрела на меня огромными глазищами цвета весеннего неба. В них плескалась такая гремучая смесь вины, искреннего испуга, раскаяния и плохо скрываемого жгучего любопытства, что я не знал — то ли немедленно прибить ее, то ли расцеловать.

— Прости, — пискнула она. — Я правда не хотела. Я думала, он просто статуэтка. Ну, знаешь, как те фигурки драконов, что продают на ярмарке.

— Статуэтка, — повторил я ледяным голосом. — Которая тридцать лет стоит на камине в доме мага. И ты решила, что ей нужна влажная уборка. Обычной тряпкой.

— Ну да. А что, нельзя? Тут же красиво, я подумала, что пыль портит интерьер.

Я закрыл глаза. Досчитал до десяти. Потом до двадцати. Потом до ста. Открыл.

— Ольга. Послушай меня очень внимательно. В этом доме НЕТ вещей, которые можно просто вытирать тряпкой. Каждый кристалл, каждая книга, каждая, — я ткнул пальцем в злополучный артефакт, который все еще обиженно поблескивал рубинами, — статуэтка имеют магическую природу. Их нельзя трогать без спроса. Нельзя двигать. Нельзя дышать на них, если ты не знаешь, какое заклинание на них наложено.

— Но как же уборка? — искренне удивилась она, хлопая ресницами. — У вас же должно быть чисто! Я хотела помочь, ты столько для меня сделал, а я просто лежу на диване и ем твои припасы.

— У меня есть домовые! — рявкнул я так, что, кажется, в подвале что-то упало. — Помнишь? Те маленькие мохнатые существа, которые вылезают по ночам? Швабра, которая воет, когда ей грустно? Она сама все убирает! Не надо лезть с тряпкой!

Она моргнула. Потом медленно, очень медленно перевела взгляд на угол комнаты, где действительно стояла та самая швабра, опершись на свое ведро. И швабра смотрела на нас. У швабр тоже бывают взгляды, если вы не знали. В этом взгляде читалось глубокое осуждение и профессиональная обида за то, что у нее украли работу.

— Ой, — снова сказала Ольга. — Я забыла. Совсем из головы вылетело. Думала, она просто для красоты стоит.

Я рухнул в кресло, то самое, которое чудом уцелело в этой битве. Голова гудела так, словно по ней отстукивали ритм молотом. В груди бушевало раздражение пополам с адреналином, но где-то глубоко, в самом укромном уголке сознания, уже зарождалось это предательское, щекочущее желание рассмеяться.

— Ты забыла, — повторил я, растирая виски. — Ты забыла, что в доме есть магические помощники, и решила собственными руками уничтожить мою гостиную. Тряпкой. Из микрофибры, надо полагать.

— Не уничтожила же, — пробормотала она, оглядывая почерневший потолок и дымящийся ковер с явным сомнением в голосе. — Ну... почти. Подумаешь, небольшой пожар. Бывает. У нас в общаге знаешь что творилось?

Я посмотрел на нее. На эти дурацкие пижамные шорты с цветочками, на сползшую лямку, на растрепанные волосы, в которых, кажется, запуталась золотая искорка от дыма, на эту тряпку, которую она все еще сжимала как знамя победы разума над магией, на это несчастное, виноватое, но при этом чертовски умильное лицо с капелькой сажи на кончике носа...

И я рассмеялся.

Сначала тихо, сдавленно, пытаясь задавить этот неуместный смех в зародыше. Потом громче, а потом уже просто хохотал, запрокинув голову, чувствуя, как уходит напряжение, как тает раздражение, как внутри разливается что-то теплое и совершенно неуместное в такой ситуации.

— Ты чего? — испугалась она, делая шаг ко мне. — Алан? У тебя истерика? Шок? Прости меня, дуру, я больше не буду, честно-честно! Клянусь всеми драконами! Я теперь к этим штукам даже близко не подойду!

— Ольга, — выдавил я сквозь смех, хватая ртом воздух. — Ты... ты просто... это невозможно...

— Что невозможно? — Она присела на корточки рядом с креслом, заглядывая мне в лицо с неподдельным беспокойством.

— С тобой невозможно соскучиться! — выдохнул я, утирая выступившие от смеха слезы. — Я двести лет жил в тишине и покое! Двести лет ничего не случалось! Моя жизнь была предсказуема, как восход солнца! И за три дня ты умудрилась: упасть из портала прямо мне в руки, объявить мне войну за плохое, видите ли, отношение, украсть мои личные артефакты, пытаясь докопаться до истины, посидеть на древней книге, из-за чего та обиделась и неделю не открывалась, попытаться сжечь мою парадную мантию, перепутав ее с половиком, и устроить пожар в гостиной с помощью древнего артефакта и мокрой тряпки!

— Ну... я старалась, — скромно потупилась она, но в глазах уже заплясали чертики. — Разнообразить твой досуг.

— Ты старалась? — Я снова засмеялся. — Ты издеваешься надо мной?

— Немного, — призналась она честно, и улыбка тронула ее губы. — Но не специально. Это само получается. Наверное, у меня талант.

— Талант к разрушению? Ольга, это не талант, это стихийное бедствие в масштабе одной отдельно взятой усадьбы.

Я встал, подошел к ней, забрал тряпку, брезгливо повертел в руках и отбросил в сторону. Та шлепнулась на пол, и домовые тут же утащили ее в неизвестном направлении, явно для допроса с пристрастием.

— Ольга. Обещай мне одну вещь.

— Какую? — насторожилась она.

— Прежде чем что-то сделать в этом доме — остановись. И спроси меня. Даже если я сплю. Даже если я в подвале и работаю с опасными ингредиентами. Даже если я ушел в город за травами. Спроси. Мысленно, через амулет, прокричи, в конце концов! Потому что твоя инициатива опасна для жизни. Моей жизни. И твоей тоже.

— А если ты не ответишь? — прищурилась она, и в этом прищуре читался вызов.

— Тогда не делай ничего.

— Скучно.

— Зато живые. Живые и со своим домом, а не с грудой пепла.

Она вздохнула так тяжело, словно я предлагал ей отправиться на каторгу. Потом подняла на меня глаза и улыбнулась — той своей особенной улыбкой, от которой у меня внутри всегда что-то екало и переворачивалось.

— Ладно, — сказала она. — Обещаю. Почти.

— Почти? — возмутился я, чувствуя, как внутри закипает новое раздражение. — Что значит «почти»?

— Ну а вдруг случится что-то важное? — она всплеснула руками. — Вдруг я увижу, что дом рушится, потому что у тебя там какой-нибудь артефакт сошел с ума, а ты в подвале, и надо срочно что-то делать? Я же не могу стоять и ждать, сложа руки, пока ты там ковыряешься со своими склянками, а на меня сверху падает потолок!

Я открыл рот, чтобы возразить, привел тысячу аргументов, но потом закрыл. Потому что, черт возьми, она была права. В этом вся Ольга. Если случится реальная катастрофа, она не будет ждать моего разрешения — она кинется спасать всех, не думая о себе. И, скорее всего, устроит еще большую катастрофу, но исключительно с благими намерениями. Такова ее натура.

— Хорошо, — сдался я, чувствуя себя так, будто проиграл важное сражение. — Почти. Но тогда я сам научу тебя базовым правилам безопасности. Чтобы ты хотя бы примерно знала, что можно трогать, а что категорически нельзя. Где можно проявить инициативу, а где — только звать меня.

— Учить меня? — удивилась она, и в ее глазах мелькнул неподдельный интерес. — Ты будешь меня учить? Прямо как настоящий учитель?

— А что? Не хочешь? Боишься, что будет скучно?

— Хочу! — ответила она быстро, даже слишком быстро. И вдруг почему-то покраснела, отведя взгляд.

Мы стояли посреди гостиной, среди остатков дыма и стойкого запаха гари, в пижамах, и смотрели друг на друга. Она — виновато и смущенно, я — с чувством, похожим на то, что бывает, когда смотришь с обрыва и понимаешь, что сейчас полетишь вниз, и остановиться уже нельзя.