Успеть полюбить, или Истинное Рождество

Светлана Бердская

Успеть полюбить, или Истинное Рождество

Глава 1

Сумерки окончательно поглотили особняк. Листок с рецептом необходимого лекарства и синие бланки банкротства так и остались лежать на мраморном столе под тусклым, оплывающим пламенем единственной свечи.

Анри, сославшись на важную годовую встречу с аудиторами и адвокатами по делам фабрики, сам мягко настоял на том, чтобы дамы провели этот день вне дома. Беатрис он лично заказал столик на традиционный предрождественский обед у «Максима» в Париже, Жозефине напомнил о праздничной литургии, а Клотильду отправил на плановый осмотр в госпиталь. Он всё срежиссировал так, чтобы подарить им обычный, спокойный декабрьский день, пока сам готовился сделать последний шаг в своем опустевшем кабинете.

Но когда в сумерках они вернулись — случайно столкнувшись у порога — дверь им открыла Хлоя, младшая дочь. Вернувшись с прогулки раньше остальных, она заглянула в кабинет и застала там ужасающее зрелище — пустые флаконы от лекарств и угасающее дыхание отца.

Сейчас на ней были грубый шерстяной свитер и лыжные носки, а в глазах застыла бесконечная, взрослая усталость. Хлоя включила свет и задула свечу.

— Папу увезли, — тихо сказала она. — Его забрали в тот самый госпиталь Версаля.

Дамы оцепенели. Кто-то судорожно прижал ладонь к губам, кто-то бессильно опустился на банкетку у входа. Но общего разговора не случилось. Да и о чем было говорить? Позор и вина перед Анри были слишком осязаемы для каждой, чтобы делить их между собой.

Буржуазная гордость, годами учившая их держать лицо при любых обстоятельствах, сработала как инстинкт: пряча глаза, женщины безмолвно разбежались по своим комнатам. Тяжёлые двери одна за другой захлопнулись, изолировав каждую в её собственном аду.

В эту ночь загородный дом под Парижем не спал. Из-за плотно запертых дверей не доносилось ни звука, но за каждой из них происходила тихая, страшная ломка.

Глава 2

Беатрис стояла у окна своей спальни, прижавшись лбом к ледяному стеклу. Её плечи судорожно вздрагивали от беззвучных рыданий. Пустота заполнила её душу.

Она вспомнила Анри совсем недавно — его уставшие, покрасневшие от недосыпа глаза, когда он робко, почти виновато попросил её отложить покупку новых мехов. А она... Она лишь капризно надула губы, обвинила его в прижимистости и ушла, громко хлопнув дверью.

Беатрис сползла по стене на тяжёлый ворсистый ковёр, отчаянно кусая кулак, чтобы в звенящей тишине затаившегося дома никто не услышал её крика. Пришло горькое, выжигающее изнутри понимание: она собственноручно добивала дорогого человека своими бесконечными, глупыми капризами и спесью.

Глубокой ночью слёзы наконец высохли. Наступило ледяное, звенящее спокойствие. Беатрис поднялась, зажгла ночник и открыла массивную шкатулку с драгоценностями. Под тусклым светом они заискрились обманчиво и холодно. Она долго смотрела на них отрешённым взглядом.

Решение пришло само. Беатрис уже знала, куда отправится на рассвете — втайне от всех.

В комнате Жозефины не горел свет. Она сидела на постели, обхватив руками колени. Её душил стыд за каждую выдуманную мигрень, за каждый оплаченный Анри счёт от модных парижских докторов, к которым она бегала от скуки и гнетущего одиночества.

Она вспомнила, как Анри совсем недавно тихо сказал ей у камина:— Жозефина, у меня совсем нет сил...

А она ответила очередным упрёком в чёрствости. Подушка вымокла от слёз. Но когда предрассветная метель за окном наконец утихла, Жозефина зажгла настольную лампу, достала из самого дальнего ящика стола старый диплом Сорбонны, который прятала всю свою жизнь, и твёрдо вывела на листке адрес ночной типографии.

Никто в этом доме не должен был узнать о её шаге.

Старая Клотильда даже не сняла платья. Она сидела в своём глубоком кресле, уставившись в темноту угла. Её плечи, всегда державшие безупречную осанку, теперь бессильно ссутулились.

Раскаяние старого человека — самое тяжёлое, оно обходится почти без слёз. Клотильда слишком отчётливо помнила взгляд Анри, когда он умолял её открыть кредит для его фабрики из её личного фонда, и свой холодный, надменный отказ. Из-за её скупости он оказался на грани жизни и смерти.

Старуха закрыла глаза, и одна-единственная тяжёлая слеза покатилась по её морщинистой щеке. Клотильда медленно, трясущейся рукой достала из сумочки маленький ключ от банковской ячейки и тихонько всхлипнула. Её утренний маршрут был определён.

В гостевой комнате Элен, сестра Анри, беззвучно курила у окна, глядя на свои тяжёлые перстни. Светская хищница, привыкшая только брать, она впервые за долгие годы вспомнила, как брат защищал её в детстве, и как в этот раз она снова приехала лишь просить денег, совершенно не заметив его мертвенной бледности. Кольца с её холёных, длинных пальцев одно за другим легли в бархатный мешочек — утром они уйдут первыми.

Эстель и Хлоя безмолвно плакали, уткнувшись в подушки. Они вспоминали, как беспечно и легкомысленно принимали заботу отца, тратя его деньги на престижное образование и дорогие наряды, совершенно не задумываясь, какой ценой ему давался их безмятежный мир.

Каждая из женщин в эту ночь переживала свой собственный крах в абсолютном одиночестве.

На цокольном этаже, в полумраке кухни, Мадлен и Колетт без слов, одними лишь взглядами делили эту общую, свалившуюся на всех, беду. Телефонную связь уже отключили за долги, и привычной доставки продуктов к обеду больше не последует. Щепетильная повариха механически перебирала накрахмаленные салфетки, а горничная безмолвно смотрела на поднос со скудным, нетронутым ужином. Они ни о чём не спрашивали, но были готовы сделать всё, чтобы этот дом выстоял.

Перед самым рассветом особняк наконец погрузился в чуткий, тревожный сон. Измученные рыданиями, женщины засыпали с облегчением. В их душах больше не было суеты. Кошмар отступил, потому что каждая, закрывая глаза, уже приняла своё скрытое, твёрдое решение. Они знали, с чего начнётся новый день. Но до поры это должно было остаться строжайшим секретом.

Глава 3

На морозном розовом рассвете загородный особняк огласился непривычными, робкими звуками. Беатрис проснулась не от того, что горничная Колетт раздвинула шторы и поставила на ночной столик серебряный поднос с тонкой фарфоровой чашкой, наполненной ароматным чаем «Эрл Грей», и свежевыпеченной горячей булочкой с корицей. Она проснулась от пронизывающего холода.

Откинув шёлковое одеяло, хозяйка дома впервые в жизни сама спустила ноги на ледяной паркет. Ей предстояло сделать то, чего она не делала никогда — одеться без посторонней помощи. Оказалось, что справиться с длинным рядом мелких пуговиц строгого, элегантного дневного платья самостоятельно — задача, требующая гибкости профессионального акробата.

Вскоре, устав от тихой, изысканной французской ругани, Беатрис поняла: прежде чем спасти дело мужа, ей придётся укротить собственный роскошный гардероб.

Накинув на плечи плотную тёмную шаль и спрятав лицо под плотной вуалью, Беатрис сошла по лестнице.

Она двигалась бесшумно, как тень, панически боясь скрипнуть половицей и разбудить домашних. Ей казалось, что она — единственная мученица в этом доме, идущая на тайный подвиг ради Анри.

У самого холла Беатрис едва не вскрикнула. Из темноты коридора, отчаянно прижимая к груди громоздкий саквояж, кралась Жозефина. На ней было шерстяное пальто цвета горчицы, застёгнутое на все пуговицы, а на носу криво сидели старые черепаховые очки для чтения.

Они замерли друг против друга. Две респектабельные дамы, застигнутые на рассвете у порога, за которым расстилалась морозная зимняя дымка.

— Жозефина? — Беатрис приподняла край вуали, мгновенно вернув лицу привычное выражение ледяного превосходства. — Какая редкая для вас пунктуальность. Куда вы направляетесь в такой час?

— Я?.. — Жозефина густо покраснела и сильнее прижала к себе саквояж. — Я иду на... раннюю литургию в собор. Декабрьский воздух сегодня удивительно свеж. А саквояж... я взяла его, чтобы пожертвовать монастырю старые молитвенники.

Беатрис посмотрела на сестру с лёгким прищуром. Буржуазная вежливость не позволила ей сказать, что пробираться на рассвете с полным саквояжем книг к автобусной остановке — это безумие. Самой Беатрис предстоял долгий путь к железнодорожной станции, чтобы успеть на парижский поезд.

Фамильный «Ситроен» у крыльца поблёскивал холодным, строгим глянцем под первыми снежинками; заводить его сейчас — значит поднять на уши весь дом. Придётся идти пешком.

— Разумеется, дорогая. Помолитесь за Анри, — сухо ответила Беатрис, открывая дубовую дверь. — А я... меня ждёт председатель благотворительного комитета. Дела милосердия не требуют отлагательств.

Они вышли за порог вместе, но у ворот тут же разошлись в противоположные стороны. Жозефина, увязая в сугробах, поспешила к автобусной остановке, чтобы успеть к открытию типографии, а Беатрис направилась к станции — на парижский поезд.

Ни одна из них не оглянулась. И обе не заметили, что в окне второго этажа, отодвинув штору серебряным лорнетом и застыв в мягком свете ночника, на них с аристократическим презрением смотрела их мать.

— Дуры, — коротко и беззлобно выдохнула Клотильда, задергивая портьеру. — Романтичные дуры. Молитвенники... Комитеты... Семью спасёт только холодный расчёт.

Разумеется, почтенная дама уже успела подслушать разговор дочерей в прихожей. Её собственный план был куда надёжнее.

Глава 4

Типография на окраине Версаля встретила Жозефину оглушительным грохотом печатных станков, запахом дешёвого табака и едкой гари. Её пыл угас почти сразу. Старший наборщик — грубый мужчина в перепачканном фартуке — небрежно швырнул перед ней на металлический стол стопку серых листов.

— Исправлять только орфографию. В политику не лезть. Газета выходит рано, поторопитесь. И снимите ваши лайковые перчатки, здесь вам не светский салон.

Жозефина опустилась на жёсткий табурет. На третьей странице её сердце глухо ухнуло. Чёрный жирный заголовок гласил: «Крах текстильной империи Анри Б.: рабочие Версаля остаются без крова».

Слёзы обожгли глаза. Жозефина занесла карандаш над этим страшным словом «крах» и робко, едва слышно заикнулась:

— Но послушайте... Быть может, всё еще изменится? Фабрикант ведь тоже человек, он...

— Эй, мадам! — прикрикнул наборщик, бесцеремонно перебив её. — Править только запятые! Из-за этого вашего фабриканта половина моих парней со дня на день пойдёт на улицу. Так что помалкивай и делай свою работу.

Обращение на «ты» от простого рабочего ударило её сильнее, чем пощёчина. Но в его реплике крылась страшная правда. Человек, чье имя полоскали в утренних новостях, умирал в больнице, а эти люди теряли кусок хлеба. Спесь Жозефины испарилась. Сглотнув слёзы, она низко наклонилась над столом и начала остервенело править текст.

В загородном особняке разворачивалась своя драма. Расстроенная Мадлен и озябшая Колетт стояли посреди ледяной кухни, когда к ним спустились Эстель и Хлоя.

— Мадлен, Колетт, — тихо сказала Эстель. — Папа рассчитался с вами. У нас больше нет денег, чтобы платить вам дальше. Оденьтесь потеплее и уходите.

— И куда я пойду из этого дома, барышня? — строго спросила повариха. — Я отдала ему лучшие годы. Мой дом — здесь. Я умею печь лучшие рождественские пироги в округе. Если у нас нет муки, значит, мы добудем её сами.

— У племянника бакалейщика Жана кружится голова от моих глаз, — задорно сказала Колетт. — Я выпрошу у него мешок муки и сахара под честное слово.

— А вы, Эстель, вместо своих умных лекций в Сорбонне, садитесь за рояль, — продолжала Мадлен, не дожидаясь ответа. — Сын мясника ищет учительницу музыки для своей неотесанной дочки. Платят немного, но это — горячее на нашем столе. А Хлоя будет помогать мне на кухне. Мы устроим в малой гостиной тайную кондитерскую для местных буржуа. К Рождеству всем нужны пироги.

Дорога привела Беатрис в антикварную лавку месье Жардена, давнего знакомого дельца и ростовщика на улице Риволи. Едва перешагнув этот порог, она предложила за скромное жалованье свои безупречные знания каталогов и светских связей в обмен на абсолютную конфиденциальность.