Реставрация

Пузырь осел полностью. Я зафиксировала фрагмент и выдохнула.

- Вы закончили? - спросил Марк.

- На сегодня да.

- Тогда у меня один вопрос по документам. Городская программа зимних грантов. Ваша заявка на просветительские занятия.

- Отказ, - сказала я. - Дина звонила утром. Сказали, что фонд не подтвердил своё участие, а без подтверждения владельца дом не может быть заявителем.

- Когда отказ?

- Сегодня утром.

- Я посмотрю, - сказал Марк. - Это по моей части.

Я пожала плечами. Городские гранты - это была не его часть и не моя, это была часть бумажной войны, в которой мы оба не умели воевать красиво. Вечером я про неё забыла, потому что вечером пришёл ответ: заявка возвращена на доработку, отказ аннулирован, подтверждение владельца приложено. Подтверждение было подписано фондом. Дина принесла бумагу и смотрела на меня большими глазами.

- Он это сделал? - спросила она.

- Он так сказал.

- Вера. Человек, который пришёл нас закрывать, с утра спасает нашу заявку. Что это значит?

- Это значит, что люди сложнее, чем мы про них думаем, - сказала я. - И что нам это ничего не гарантирует.

Вечером я сидела в кабинете и смотрела на свой блокнот. Галочка и вопрос: задвижка. Галочка и вопрос: третья ступень. Галочка: подрезанный шприц. Внизу страницы я написала одно слово - проверить. Я не знала, что именно я собираюсь проверять, и это меня злило: я всю жизнь работала с предметами, у которых есть понятный состав и понятная причина порчи, а тут был человек, у которого причина порчи была неизвестна.

Перед уходом я заглянула к Аркадию Ильичу. Он сидел над описью второго этажа, в очках на цепочке, и лампа у него была та самая, старая, с зелёным абажуром.

- Аркадий Ильич, - сказала я. - А кто покупал дом? В декабре восемнадцатого года. Вы же тогда уже здесь работали.

- Я здесь с восьмидесятого года работаю, - сказал он, не поднимая головы. - Покупали не при мне. Покупали по бумагам. Знаю только, что покупатель был частный и попросил его имени не поминать.

- И вы не знаете, кто это?

- Вера, - сказал Аркадий Ильич. - Я хранитель. Моё дело - знать, что в доме, а не кто за домом. Но если тебе это зачем-то нужно, спроси себя честно: что ты хочешь найти. Иногда ответ хуже вопроса.

Я пошла домой через двор, под липами, и дождь кончился, и воздух был тот самый, октябрьский, когда пахнет мокрой корой и чем-то сладким, чему уже не цвети. Дерево у ворот стояло тёмное и огромное, и я положила на него ладонь, как клала в юности, и сказала себе, что завтра спрошу у Марка про задвижку прямо. В лоб. И посмотрю, как он будет выкручиваться.

Глава 5. Цифры

Я разложил на столе три папки: доходы, расходы, долги. Утро среды для этого подходило лучше всего, потому что в среду фонд присылал выписки, и цифры были свежие. Папки были разные по толщине, и соотношение их толщин говорило мне то же, что говорят все долги на свете: дом этот жил не по средствам, и средств этих не было никогда.

Фонд "Липа" получал в год четыре миллиона спонсорских и полтора миллиона собственных программ: билеты, аренда склада, практика. Тратил шесть. Разницу восемь лет закрывали из двух источников: спонсорский пакет "Северного банка" и переводы учредителя. В прошлом году банк вышел из пакета вежливым письмом о пересмотре стратегии. Переводы учредителя остались. Я знаю, что остались, потому что учредитель - это я.

Дальше шёл сентябрь: трубы. Двести шестьдесят тысяч сверх сметы, потому что в сентябре всё дорожает, кроме совести подрядчиков. Резерв фонда после труб показывал дно. К январу нечем платить за тепло. К марту - персоналу. К лету дом пришлось бы закрыть и так, без всяких аудитов.

Я свёл таблицу до конца и откинулся на стул. В цифрах была одна странность, которую я отметил ещё на прошлой неделе и всё не решался прожить до конца: дом умирал не сам по себе. Дом умирал ровно в тот момент, когда из него ушла Вера. Не она сама - её имя из смет. Семь лет она держала этот дом на ручном управлении, на бесплатных субботниках, на заявках, которые писала по ночам, и на упрямстве, которое, судя по папке, стоило дешевле всего, а давало больше всего. Я читал её сметы как романы: в них было всё - и характер, и почерк, и злость на подрядчика в октябре позапрошлого года, когда он посмел взять за доски на треть дороже.

В одиннадцать я поехал на встречу с Германом Ветровым.

Ветров был человеком аккуратным, каким и положено быть человеку, который продаёт отели. Мы встретились в ресторане при его будущем офисе - сеть уже сняла площадку через улицу, чтобы было куда поставить флаг. Ветров был вежлив, загорел не по сезону и говорил цифрами, что мне в людях нравится.

- Марк Александрович, - сказал он. - Мы договорились о предмете. Комплекс целиком, земля, флигель, дом. Срок - конец ноября, дальше у нас своя стройка. Что вас задерживает?

- Аудит. Устав фонда требует независимую оценку перед отчуждением.

- Оценку можно ускорить. У нас свои оценщики.

- Свои оценщики - это не независимая оценка, - сказал я.

- Это быстрая оценка, - сказал Ветров. - Совет уже всё согласовал. Двадцать девятого числа. Вы были на связи?

- Я был на связи.

- Тогда зачем вам три недели на музей, который мы всё равно покупаем?

- Затем, что в уставе написано: оценка независимая, и она включает оценку использования. Я должен увидеть дом в работе.

Ветров посмотрел на меня так, как смотрят на человека, который тратит чужие деньги на чужие чувства. Смотрел он при этом без злости, что тоже мне в нём нравилось.

- Хорошо, - сказал он. - Три недели. Но вы понимаете, что это формальность.

- Я понимаю, что это устав, - сказал я.

- Уставы пишут люди, которые умеют ждать, - сказал Ветров. - А сети ждать не умеют. Мы построили четырнадцать объектов, и все они стоят на земле, которую кто-то когда-то не хотел отдавать. Через месяц у вас будет чек, у музея - новый адрес, а у города - четыре звезды на фасаде. Все в плюсе.

- Кроме дома, - сказал я.

- Дом переедет, - сказал Ветров. - Дома не обижаются.

Я вернулся в дом к двум, к открытой экскурсии, и это была моя третья папка на сегодня - папка, которую я не раскладывал на столе, но носил с собой. Экскурсию вела Вера. Группа была школьная, человек двадцать, из тех, что в музеях ведут себя как вода в решете: их не удержать, но можно направить.

Она направляла. Я стоял в углу Синего зала и смотрел, как она рассказывает про синий цвет - не про пигмент, а про то, почему хозяин дома заказал именно синий: потому что синий в те годы был цветом верности, а дом строили для жены, которая ждала мужа из моря семь лет. Она рассказывала это так, что дети перестали ёрзать, а один мальчик спросил, дождалась ли жена, и Вера сказала: спросим у дома, и повела их к окну, из которого было видно море, если встать правильно. Все встали правильно. Никто не научил их вставать правильно, кроме неё.

Потом она дала им задание: найти в зале одну вещь, которая здесь чужая, и сказать, почему. Дети рассыпались по залу, как рассыпается всё живое, когда ему дают волю. Одна девочка подошла к панно над камином и спросила, почему солнышко закопчённое. Вера присела рядом с ней на корточки и что-то ответила, и девочка кивнула серьёзно, как кивают люди, которым доверили тайну.

Я вышел из зала раньше, чем она меня заметила. В коридоре я достал телефон. Пропущенный звонок от члена совета был один, и я знал, что он там один, потому что звонят мне всегда по одному разу: один раз - напоминание, два раза - вопрос, три раза - решение за меня.

Я перезвонил.

- Марк, - сказал голос. - Ты тянешь.

- Я смотрю.

- Смотреть будешь после сделки. Двадцать девятого всё согласовали. Ветров ждёт.

- Ветров подождёт до конца месяца. Устав.

- Устав, - сказал голос. - Устав - это бумага. А долг фонда - это деньги. Ты понимаешь, что если сделка сорвётся, долг ляжет на обеспечение. Ты понимаешь, чьё это обеспечение.

- Я понимаю, - сказал я. - Поэтому и смотрю.

Я положил трубку и пошёл обратно в Синий зал, где Вера собирала детей в круг и где девочка с панно рассказывала всем, что солнышко не закопчённое, а спящее, и что его разбудят. Вера слушала её с тем самым выражением, с которым реставраторы слушают вещи: не соглашаясь и не споря, а вникая.

Вечером я написал в совет письмо. Письмо было короткое: прошу согласовать дому испытательный срок три недели; критерии - посещаемость, заявки, внебюджетные поступления; по итогам срока готов подписать заключение любой стороны. Внизу я добавил строку, которую не добавлял в письма восемь лет, потому что она была личной: обязуюсь лично. Личные обязательства в деловых письмах не пишут. Я написал.

Отправив письмо, я сидел в пустом кабинете и думал, что делаю то, что умею лучше всего: покупаю время. Проблема была в том, что время - единственный товар, за который я всегда платил своими деньгами.

Глава 6. Липа во дворе

Двор у дома был маленький: брусчатка, две скамейки, фонарь и липа у ворот, из-за которой, говорят, дом и называли "домом под липами", хотя лип во дворе росло три, а название прилипло к одной. Опись двора я затеял сам, в субботу, потому что в документах двор значился как "придомовая территория" и никак иначе, и мне хотелось, чтобы у него появились свои строки.

Вера вышла к девяти, в старой куртке и с планшетом. Мы шли вдоль стены, она называла, я записывал: фонарь, кованый, послевоенный; скамья левая, доска заменена в две тысячи двадцатом; скамья правая, родная. Писал я медленно, потому что писал не только строки.

- Липа у ворот, - сказала Вера. - Молодая. Лет восемь.

- Не такая уж молодая, - сказал я. - Выросла уже.

Она повернула голову. Медленно, как поворачивают голову, когда услышали лишнее.

- Выросла, - повторила она. - А вы знаете, когда её сажали?

- В отчёте написано: посадки последних лет.

- В отчёте, - сказала Вера. - Идите дальше, Марк Александрович. Следующая строка - люк инженерных сетей.

Я записал люк. День был холодный и светлый, из тех, что бывают в октябре раз в неделю и достаются тем, кто встал рано. Мы прошли двор по кругу, потом ещё по кругу, потому что Вера заметила, что фонарь я описал не по форме, а по назначению, и пришлось переписывать. Работать с ней было странно: восемь лет назад я носил за ней ящик с инструментом и думал, что знаю её, а теперь записывал за ней строки описи и думал, что не знал её никогда.

В полдень мы устроили перерыв на скамейке, и я достал термос, который купил утром на рынке, потому что не знал, есть ли в доме чай на двоих. Вера посмотрела на термос как на предмет, который не вписывается в опись.

- У вас всё по плану? - спросила она.

- По списку. План - это для тех, кто не знает, что будет. Список - для тех, кто знает.

- И что у вас в списке после описи двора?

Я хотел сказать: честный разговор. В списке он был третьим пунктом, после двора и обеда, и шёл под номером, потому что вещи без номеров я переношу плохо.

- Разговор, - сказал я. - Если ты не против.

- Смотря о чём.

- О том, почему я ушёл.

Вера молчала так долго, что я успел налить чай в крышку и поставить крышку на скамейку между нами. Потом она взяла крышку.

- Рассказывайте, - сказала она.

Я смотрел на липу. У неё были голые ветки и крепкий ствол, и я помнил её другой: в полметра, с комлем, обёрнутым мешковиной. Восемь лет назад был такой же холодный вечер. Мы сажали её вдвоём: она держала ствол, я подсыпал землю, потом поменялись. Она сказала: теперь у дома есть своё дерево. Я сказал: теперь у нас есть своё место. Это была та самая осень, когда я ещё думал, что люди говорят такие слова навсегда.

А через неделю я пришёл к ней в дом, в тот самый простенок на втором этаже. Пришёл поздно, без звонка, и сказал то, что велели передать: отступись от дома, Вера, иначе мастерскую Аркадия закроют. У мастерской был учредитель, у учредителя - подряды, у подрядов - один общий заказчик, и заказчик этот решил, что студенты с петициями мешают продаже. Мне было двадцать восемь, я работал в этой компании третий год и знал механику изнутри: закроют не сразу, закроют документами, так что комар носа не подточит. Я сказал ей всё как есть. Я думал, что это честно.

Она слушала и молчала, и молчание у неё было такое, каким молчат люди, когда внутри у них что-то кладут на место. Потом она сказала: это угроза. Я сказал: это не моя угроза. Она сказала: а чьи слова ты мне сейчас принёс? Я не ответил. Слова были не мои, но рот был мой.

Утром я стоял у стенда с проектом. Проект был мой: я его собирал, я его считал, я его подавал, потому что в компании подавал тот, кто считал. Я мог не подавать, и тогда подавал бы другой, и стенд был бы тот же, а проект был бы уже не в моих руках, и я уговорил себя, что это что-то значит. Вера пришла в зал с группой, увидела меня у стенда и ушла, не дослушав. Я смотрел, как она уходит, и думал, что надо догнать и объяснить, что это не я, и понимал, что это я.

Всё это было в том октябре. Я рассказал Вере примерно треть. Треть была правдой, остальное было тем, что я сделал потом, и про это я рассказать не мог, потому что правда про потом звучала как покупка: я купил дом, чтобы снос отменили, и купил его на деньги, которых мне хватило на одну жизнь, потому что наследство деда было именно таким. Я мог сказать это Вере. Я молчал, потому что боялся, что она услышит не спасение, а цену.

- Вот и всё, - сказал я. - Я ушёл, потому что иначе закрыли бы мастерскую Аркадия Ильича. Это была не моя угроза, но мой выбор: я выбрал, что вы не будете воевать с тем, чего не победите.

- А мне спросить было нельзя? - сказала Вера.

Я молчал. Это был правильный вопрос, и на него не было правильного ответа.

- Нельзя, - сказала она сама. - Потому что вы уже всё решили. Вы всегда всё решаете, Марк. В этом и есть вся ваша правда.

Она встала. Термос остался на скамейке, и крышка от него стояла между нами, маленькая, как гильза, и я почему-то подумал про крышку, а не про то, о чём следовало думать.

- Спасибо за чай, - сказала Вера. - В списке он у вас был?

- Был.

- Вычтите.

Она пошла к дому, и у двери остановилась, не оборачиваясь.

- И последнее, - сказала она. - Если вы знаете дом по отчёту, почему вы никогда не путаете, где у нас сквозняк?

Дверь за ней закрылась. Я сидел на скамейке с термосом и думал, что в списке на сегодня у меня было три пункта, и три пункта я выполнил, и почему-то это не выглядело как победа.

Вечером я пошёл в Синий зал, проверить температуру, потому что проверки температуры были теперь моим личным делом, которое я не записывал в отчёты. Вера была там. Она стояла у панно и смотрела на пробный квадрат, и синий в вечернем свете был такой, каким бывает только синий, который пережил всех.

- Вера, - сказал я.

- Температура в норме, - сказала она, не оборачиваясь. - Можете записать.

Я записал.

Глава 7. Защита

К вторнику у меня было всё, что может быть у человека, который защищается бумагой: цифры, графики, письма и программа, распечатанная в трёх экземплярах, потому что важных людей всегда на одного больше, чем экземпляров. Дина сидела на кассе и держала дом. Аркадий Ильич сидел в Синем зале и делал вид, что его дело сторона, хотя стул для комиссии он проверил лично и один раз переставил.

Комиссия пришла в двенадцать. Я ждала Марка и, наверное, кого-то из фонда, но пришли трое: Марк, человек из фонда с папкой, которого я раньше не видела, и мужчина в хорошем пальто, которого я видела впервые и который улыбался так, как улыбаются люди, привыкшие покупать.

- Вера Арсеньева, руководитель работ, - сказал Марк. - Герман Ветров, сеть "Балтика Гранд".

Я услышала, как у меня внутри аккуратно встала на место одна деталь, которой не хватало. Сеть. Не инвестор, не партнёр - сеть. Сети не приходят в дома, сети приходят на места. Я поздоровалась и разложила папку.

- У меня двадцать минут, - сказала я. - Дому хватит и пятнадцати.

Я начала с цифр, потому что цифры - это то, против чего трудно спорить, даже если очень хочется. Три тысячи посетителей за сезон, из них четыреста - школьные группы. Двадцать шесть зимних заявок. Договор с училищем. Практика. Аренда склада, которая кормит дом на восемь процентов бюджета, и это много, потому что подвал - это просто подвал, и если подвал кормит, то что говорить про зал.

- Смета зимней программы, - сказала я. - Она сверстана в ноль. Мы не просим денег, мы просим дом. Дом сам себя окупает, если ему не мешать.

Человек из фонда листал папку и кивал. Ветров не листал: он смотрел на зал, на потолок, на окно, и взгляд у него был тот самый, каким смотрят на помещение, прикидывая, куда встанет стойка ресепшн.

- Скажите, Вера, - сказал он. - Флигель во дворе. Он используется?

- Флигель законсервирован. Он аварийный, и на его восстановление нужна смета, которой у музея нет.

- А земля под флигелем?

- Земля под флигелем - это земля дома.

- Земля, - сказал Ветров, - это земля. У неё есть кадастровая стоимость, и она не зависит от того, что на ней стоит. Вы это понимаете?

- Я понимаю, что дом стоит на этой земле сто лет, - сказала я. - А кадастровая стоимость стоит на ней с позапрошлого года.

Марк посмотрел на меня. В его взгляде было что-то такое, чего я не разобрала: не одобрение и не тревога, а что-то третье, чему я пока не подобрала названия.

Я закончила программой: зимний цикл лекций, рождественские мастер-классы для младших, февральская выставка "Синий дом", которую я вынашивала два года и на которую уже согласились три частных коллекции. Я говорила это всё и видела, как человек из фонда пишет в блокноте, и писала его ручка хорошо, с интересом, и я позволила себе надежду, потому что надежда - это единственное, что у реставратора всегда под рукой.

Когда вопросы кончились, Ветров встал и застегнул пальто. На выходе он задержался у кассы и сказал мне негромко:

- У вас хороший дом. Жаль, что хорошие дома плохо сходятся в смете.

- А вы проверьте нашу смету, - сказала я. - Она сходится.

Он помедлил и добавил тише:

- И запомните: ваш покровитель держал эту землю восемь лет вопреки здравому смыслу. Подумайте об этом, прежде чем защищать дом в следующий раз.

После комиссии в кабинете остались я, Марк и человек из фонда, который собирал папку. Человек из фонда ушёл первым, Дина забрала чашки, и мы остались вдвоём.

- Ну? - сказала я.

- Ну, - сказал Марк.

- Это всё, что у вас есть по итогам защиты?

- Вера. Защита была сильная.

- Мне не нужна оценка моей защиты. Мне нужен ответ: что дальше.

Он сел на край стола, как садятся люди, которым надо сказать что-то, для чего стульев не придумали.

- Дальше будет заключение. Я пишу его до конца месяца. Мне нужно время.

- Время, - сказала я. - Все просят время. А дом между тем живёт по календарю, а не по времени. У нас декабрьские группы, у нас январская аренда, у нас люди на контрактах.

- Я знаю про контракты.

- Тогда почему я слышу про время?

- Потому что время - это всё, что я могу тебе дать, - сказал он. - И я даю его тебе полностью.

Мы смотрели друг на друга поверх стола, и в кабинете тикали часы, и я думала, что человек напротив меня говорит правду - ту правду, которую он может говорить, и что между этой правдой и всей правдой лежит расстояние, которое я научилась чувствовать кожей. Он чего-то не договаривал. Не лгал - не договаривал, и это было хуже лжи, потому что ложь хотя бы можно поймать за хвост.

- Ладно, - сказала я. - Конец месяца. Но Марк: если в конце месяца я узнаю, что время вы просили не для дома, а для сделки, я этого не забуду.

- Я знаю, - сказал он.

Он ушёл, а я осталась с папкой и с ощущением, что защита прошла хорошо, а выиграна ли война - неизвестно, и что война эта, кажется, давно уже не про дом.

Вечером пришла Дина с новой пачкой бумаг.

- Фонд прислал пакет для сверки, - сказала она. - Сказали, что по уставу независимая оценка включает сверку с учётом. Я половину не понимаю, но там всё аккуратно.

- Дай сюда.

Пакет был толстый: выписки, счета, реестры. Я села с ним в кабинете и провалилась в цифры до темноты. Цифры были странные. Дом тратил шесть миллионов в год, а собирал от силы пять - это я знала. Но в выписке фонда, в графе расходов, восемь лет подряд стояла одна и та же строка: "целевой перевод учредителя". Переводы шли каждый месяц, ровные, как линейка, и в плохие годы больше, чем в хорошие. Дом держался не на спонсорах и не на билетах. Дом держался на ком-то, кто восемь лет платил за него из своего кармана и даже не подписался.

Я сидела над выпиской и вспоминала, как Ветров сказал мне после защиты: "Ваш покровитель держал эту землю восемь лет вопреки здравому смыслу". Я тогда не спросила, кого он имеет в виду, потому что не привыкла спрашивать про покровителей. Теперь я думала, что спросить стоило.

Перед тем как закрыть пакет, я перевернула последний лист. На обороте была служебная пометка, мелко, карандашом: "выписку реестра см. в деле учредителя". Пометка была не для меня. Пометка была для того, кто собирал папку, и тот, кто собирал папку, её не увидел. А я увидела.

Я положила лист обратно и закрыла папку. До конца месяца оставалось одиннадцать дней.

Глава 8. Резное солнце

В четверг мы договорились про солнце. Солнцем я называла панно над камином - резную липовую доску в половину стены, с лучами, с домиком в центре и с копотью двух столетий на лице. Копоть эту я сняла на треть к октябрю, и теперь было видно, что резьба живая: дерево под ней тёплое, мягкое, с тем самым балтийским характером, который не поддаётся ни жучку, ни времени, если его не обижать.

Марк пришёл в шесть, после закрытия, как мы и договаривались. Работать вдвоём над одним панно - это не работа, это отдельный вид разговора, и я позвала его не потому, что мне были нужны руки. Руки у меня свои. Я позвала его, потому что после разговора на скамейке между нами что-то висело, а висевшие вещи я всегда предпочитаю снимать и раскладывать по местам.

- Перчатки, - сказала я. - Валик на нижнем крае ваш. Я иду по лучам.

- Куда смотреть?

- На волокно. Если волокно поднимается - стоп. Мы не скоблим, мы раскрываем.

Мы встали по краям доски. Я подала ему раствор, показала движение: коротко, по кругу, без нажима. Он взял тампон так, как берут инструмент в первый раз, и так, как берут его в сотый, - я видела оба этих способа в одном жесте, и от этого мне стало не по себе в хорошем смысле этого слова.

Первые десять минут мы работали молча. Потом он сказал:

- Дерево тёплое.

- Липа. Липа всегда тёплая. Её поэтому и брали на резьбу: она не капризничает.

- А почему солнце?

- Потому что дом стоял у воды, и хозяин хотел, чтобы в зале было своё солнце, когда снаружи туман. Это моя рабочая гипотеза. Документов нет.

- Красивая гипотеза.

- У меня все красивые, - сказала я. - Документов нет ни к одной.

Мы засмеялись оба, и смех вышел тот самый, общий, который бывает у людей, работающих над одной вещью, и который я с ним помнила: мы так смеялись в ту осень, когда он уронил ящик с инструментом в лужу и мы сушили кисти феном из столовой. Смех этот был коротким, но он случился, и я записала его про себя туда, куда записывают вещи, которые нельзя терять.

К восьми мы прошли половину доски. Из-под копоти выходило золото: не сусальное, а скромное, потёртое, которое кладут туда, где его будут видеть свои. Лучи оказались длиннее, чем я думала, и один луч шёл не как все: он уходил в угол доски и там обрывался, на полсантиметра раньше края.

- Странно, - сказала я. - Луч не доходит до края.

- Может, обрезали при монтаже?

- Резьбу не обрезают при монтаже, - сказала я. - Резьбу обходят. Смотри.

Я посветила в угол. Луч упирался в вертикальный шов - тонкий, ровный, не от времени, а от пилы. Такие швы я знаю: это шов, которым доску когда-то распускали и потом ставили обратно, и ставил его человек, который умел работать с деревом и не хотел, чтобы шов было видно.

- Обшивка здесь моложе доски, - сказала я. - И шов сделан аккуратно, после войны, я бы сказала, в пятидесятых. Под обшивкой пустота. Я слушала летом: пустота.

- Ниша?

- Ниша, - сказала я. - Её зашили. Кто-то очень аккуратно и очень давно.

Мы стояли рядом и смотрели на шов, и расстояние между нами было такое, в котором можно протянуть руку и не протянуть, и оба варианта были бы решением. Я первая протянула руку: нажала на край доски, и доска подалась на миллиметр.

У Марка зазвонил телефон. Он посмотрел на экран, и лицо у него стало таким, каким становится лицо у людей, когда звонят не вовремя и по делу.