Цена власти

Она ненавидела эти комнаты. Каждая вещь здесь кричала о человеке, который одним словом стёр с лица земли её прошлую жизнь. Но Мира дала себе клятву, засыпая каждую ночь на жесткой соломе: она не сломается. Она выдержит эту работу, изучит все тайные переходы этого проклятого замка, узнает, где держат отца, и найдет способ сбежать.

Но всем её планам суждено было столкнуться с суровой реальностью на исходе первой недели.

Был очень поздний, дождливый вечер. Ветер неистово бился в окна башни, заставляя пламя свечей дрожать. Мира заканчивала протирать пыль с тяжелого резного шкафа в самой глубине королевского кабинета, когда тяжелые дубовые двери, обитые бронзовыми полосами, резко, с грохотом распахнулись.

В комнату стремительным, размашистым шагом вошел Калеб.

На нем не было привычных доспехов — лишь тонкая сорочка из белого шелка с глубоко распахнутым воротом, открывающим сильную шею, и узкие черные штаны, заправленные в высокие сапоги из мягкой кожи. Его смоляные кудри были влажными — очевидно, он только что вернулся из замковых купален — и беспорядочно, бунтарски падали на лоб и глаза. Выражение его породистого лица было смертельно уставшим и раздраженным, губы сжаты в жесткую линию.

Мира мгновенно замерла в густой тени шкафа, прижав к груди мокрую тряпку и затаив дыхание. Она отчаянно надеялась остаться незамеченной, шмыгнуть мимо него, когда он отвернется.

Но молодой король обладал звериным, пугающим чутьем хищника. Он остановился посреди огромной комнаты, медленно повернул голову в сторону шкафа, и его бездонные темные глаза блеснули в полумраке опасным, пронизывающим блеском.

— Ты все еще здесь, — негромко произнес он. Его низкий голос разрезал тишину кабинета, как острый клинок. Это был не вопрос. Это была констатация факта, от которого у Миры по спине побежали ледяные мурашки. — Я думал, фру Марта уже давно заперла всех слуг в их норах.

Глава 4

Взгляд во тьму

Мира сжала пальцы так крепко, что грубая ткань тряпки затрещала, а застрявшая под ногтями мыльная вода больно обожгла свежие мозоли. Сердце сделало безумный кувырок и замерло где-то в районе горла. Она заставила себя сделать глубокий вдох и шагнуть вперед, выходя из густой, спасительной тени шкафа на тусклый, колеблющийся свет догорающих канделябров.

Её серое холщовое платье, покрытое разводами от золы и пятнами сырости, выглядело убогим и жалким в этих роскошных покоях, пахнущих дубом, дорогим табаком и воском. Но осанка девушки оставалась безупречно прямой. Она заставила себя поднять голову и посмотреть ему прямо в лицо — упорно, не опуская глаз, сознательно нарушая строжайший замковый этикет, который требовал от слуг падать ниц перед монархом.

Калеб медленно, неторопливо подошел к тяжелому дубовому столу, заваленному картами. Он налил в массивный серебряный кубок густого, темного вина из хрустального графина и сделал неторопливый глоток. Всё это время его бездонно-темные, почти черные глаза не отрывались от лица девушки. В них не было ярости или вельможного гнева — скорее, ленивое, холодное любопытство хищника, который лениво сыт, но с интересом наблюдает за загнанной в угол дичью.

— Как тебя зовут, бунтарка? — спросил он, присаживаясь на край массивного стола и свободно скрестив руки на груди.

Тонкая ткань его шелковой сорочки натянулась, рельефно очерчивая широкие, крепкие плечи и сильные руки. Его темные, жесткие кудри слегка подсохли и теперь буйным облаком окружали лицо, делая его облик одновременно диким и пугающе благородным.

— Мира, — ответила она. Её голос слегка дрожал от волнения, но прозвучал отчетливо в полумраке кабинета.

— Мира, — повторил он, словно пробуя незнакомое слово на вкус.

На его четко очерченных губах появилась та самая едва заметная, жесткая усмешка, которую она запомнила на площади деревни.— Странное имя для той, кто пытается развязать войну с целым отрядом моих гвардейцев у опушки леса. Ты ведь понимаешь, девчонка, что Бруно мог убить тебя на месте? Мои люди на границе не привыкли церемониться с теми, кто бежит.

— Лучше бы убили, — резко, без раздумий бросила она. Эти слова вылетели из её уст прежде, чем она успела испугаться собственной дерзости. На мгновение ей показалось, что стены кабинета содрогнулись от её слов. — Это было бы милосерднее, чем гнить в вашей гранитной клетке и прислуживать человеку, который превратил мой дом в пепелище.

Воздух в комнате мгновенно похолодел, словно за окном внезапно наступила зима. Калеб поставил серебряный кубок на стол с глухим, тяжелым стуком. Его расслабленная, ленивая поза изменилась в долю секунды — он выпрямился, и в его высокой фигуре снова проступила та леденящая кровь, абсолютная властность, которая заставляла трепетать целые провинции.

Он сделал несколько медленных, бесшумных шагов к ней, сокращая расстояние между ними до опасного минимума. Мира инстинктивно хотела отступить, сделать шаг назад, но её лопатки уже уперлись в жесткую, холодную полку книжного шкафа. Она оказалась в ловушке, зажатая между древними фолиантами и молодым королем.

Калеб наклонился к ней так близко, что Мира почувствовала тонкий аромат дорогого южного вина, терпкого мускуса и свежести воды от его влажных кудрей.

— Твой дом стоял на границе, которую ваш упрямый староста отказался признавать, — тихо, почти шепотом произнес король, но в его тихом голосе звенела чистая, каленая сталь. — Ваша община три года не платила налоги в казну, укрывала дезертиров из моей армии и думала, что столичные соколы не долетят до ваших болот. Я забираю то, что принадлежит короне по праву. А твоя жизнь, Мира, теперь принадлежит этой Цитадели.

— Я никогда не буду вашей! — прошептала она, чувствуя, как горячие слезы бессилия подступают к глазам, но упрямо, из последних сил сдерживая их, чтобы не показать ему свою слабость. — Вы можете заковать моё тело, но не мою душу.

— Мне не нужна твоя душа, девочка, — Калеб протянул руку, и его длинные, сильные пальцы жестко, но аккуратно коснулись её подбородка.

Мира вздрогнула от этого неожиданного прикосновения — его кожа была удивительно, обжигающе горячей. Он настойчиво заставил её поднять голову еще выше, фиксируя её взгляд на своем. Кожа в месте прикосновения словно вспыхнула невидимым пожаром.

— Мне достаточно твоего послушания, — продолжал он, всматриваясь в её серые, полные скрытой ярости глаза. — Фру Марта говорит, что ты работаешь за троих, хоть и смотришь на всех волком. Продолжай в том же духе. Но помни: если я замечу хотя бы намек на яд в моем кубке или нож под моей подушкой... ты узнаешь, почему меня называют Безжалостным. Я прикажу повесить твоего отца на главных воротах замка у тебя на глазах.

Мира похолодела. Упоминание отца ударило под дых, выбивая остатки воздуха из легких. Калеб отпустил её подбородок так же внезапно, как и схватил. Она прерывисто вздохнула, прижав руку к горящей щеке.

— Свободна, — сухо бросил король, отворачиваясь к высокому окну, за которым неистовствовал ночной дождь. — Потуши свечи у дверей, когда будешь уходить. И не попадайся мне на глаза после захода солнца.

Мира практически выбежала из покоев, едва не выронив мокрую тряпку в коридоре. Сердце в её груди стучало как безумный набат. Она ненавидела его. Ненавидела его буйные кудри, его темные, пронизывающие глаза, его спокойный, уверенный голос, не знающий возражений. Но сильнее всего она ненавидела то странное, пугающее и постыдное чувство беззащитности, которое охватило её, когда он стоял так близко.

Добежав до своей крошечной каморки в башне, она с силой задвинула деревянную щеколду, упала на жесткую солому и впервые за всё время с момента набега беззвучно, горько разрыдалась, задыхаясь от собственной слабости.

Глава 5

Невидимые нити

Осень окончательно вступила в свои права, укутав Цитадель Сокола шлейфом серых дождей и пронизывающих ветров, прилетавших со стороны Великих болот. Жизнь в замке текла по давно заведенному, суровому кругу. Мира постепенно привыкла к бесконечному, изнуряющему круговороту своей новой жизни. Ее руки погрубели, кожа на пальцах потрескалась от холодной воды и золы, а лицо осунулось, отчего серые глаза казались огромными и неестественно яркими. Но огонь, горевший в её душе, фру Марте так и не удалось потушить. Мира научилась быть идеальной тенью — беззвучной, исполнительной и незаметной. С королем Калебом она сталкивалась редко, и каждая их мимолетная встреча ограничивалась сухими, короткими приказами с его стороны и её молчаливыми, подчеркнуто холодными поклонами.

Всё изменилось в один из дождливых, промозглых вечеров, когда небо над Цитаделью стало цвета старого свинца.

Король уже несколько дней не покидал свой обширный кабинет, смежный со спальней. На южной границе назревал серьезный заговор баронов, и молодой правитель часами просиживал над картами, принимая гонцов и отправляя секретные депеши. В тот вечер Мира принесла в кабинет огромную охапку сухих березовых дров, чтобы развести гаснущий, дымящий камин.

Калеб сидел за массивным столом, низко подперев голову руками. Его жесткие темные кудри были в полном беспорядке, словно он беспрестанно ерошил их пальцами, а ворот шелковой сорочки был глубоко расстегнут. Перед ним лежал старинный, потемневший от времени пергаментный свиток, скрепленный сургучной печатью. На нем был начертан текст на древнем приграничном диалекте, который использовали только в глухих окраинных провинциях. Калеб раздраженно потер переносицу и тихо, сквозь зубы ругнулся — старый переводчик замка слег с тяжелой лихорадкой, а время не ждало, гонец с юга требовал ответа до рассвета.

Мира бесшумно опустилась на колени перед камином и принялась аккуратно укладывать дрова. Раздувая угли, она краем глаза невольно взглянула на свиток, лежащий на самом краю стола, почти перед её лицом. Из-за специфического расположения букв и архаичных терминов текст казался абсолютной абракадаброй для столичных жителей, но для неё, выросшей на самой границе в семье ссыльного книжника, эти ломаные линии были знакомы с раннего детства.

Сама того не замечая, завороженная текстом, Мира вполголоса, едва слышным шёпотом прочитала фразу, которую смогла разобрать в нижних строках:— «...три отряда наемников укроются в ущелье Серой Совы до первого осеннего полнолуния, ожидая знака от южного барона для удара в тыл».

В кабинете мгновенно повисла мертвая, звенящая тишина. Был слышен только тихий треск первых занявшихся поленьев и завывание ветра за стеклом.

Мира внезапно похолодела, осознав, что произнесла перевод вслух. Она замерла на коленях, боясь даже вздохнуть, сжимая в руке железные щипцы для углей. Медленные, тяжелые шаги Калеба раздались за её спиной. Король поднялся со своего кресла. Шаг, еще один. Он подошел и остановился прямо над ней. Его высокая, мощная тень полностью накрыла девушку, отрезая её от света камина.

— Повтори, — приказал он.

Его низкий голос прозвучал непривычно тихо, лишенный прежней насмешливости или ленивого безразличия. В нем сквозило крайнее, предельное напряжение.

Мира медленно поднялась с колен, отряхнув подол серого платья, и повернулась к нему. Она снова заставила себя встретить его темный, пронизывающий взор.— Я... я просто прочитала то, что написано в нижнем абзаце донесения, ваше величество.

Калеб стремительно, одним резким движением взял свиток со стола и ткнул пальцем в пожелтевший пергамент, прямо в те строки, на которые она смотрела.— Ты умеешь читать на старом наречии? Деревенская девчонка из приграничной глуши? Не лги мне.

— Мой отец был писарем и учителем в нашей общине, — ответила Мира, стараясь, чтобы её голос звучал максимально твердо, несмотря на то, что сердце готово было выпрыгнуть из груди. — До переезда на границу он учился в столичной академии. Он обучил меня трем языкам и старой грамоте. В нашей деревне жили не дикари, какими вы нас, приграничных жителей, считаете из своих роскошных палат.

Король долго, не мигая, всматривался в её лицо, словно видел её впервые в жизни. В его бездонных темных глазах промелькнула целая гамма чувств: острое удивление, недоверие, сменившееся мгновенным, неожиданным проблеском глубокого уважения. Он медленно подошел к столу, отодвинул тяжелое резное кресло и кивком головы указал на стул, стоявший напротив.

— Садись, — коротко, отрывисто бросил он.

— Ваше величество, мне не положено сидеть в вашем присутствии...

— Это приказ, Мира, — перебил Калеб, и в его голосе снова звякнула привычная королевская сталь, но на этот раз в ней не было угрозы для её жизни. — Забудь на этот вечер о тряпках, ведрах и золе. Мне нужен точный, дословный перевод этого документа. Прямо сейчас. Если ты поможешь мне разгадать планы заговорщиков на юге, я сдержу слово и прикажу облегчить условия для всех пленных из твоей деревни. Им заменят тяжелые кандалы на обычную работу в мастерских и увеличат ежедневный паек.

Это было предложение, от которого Мира не могла и не имела права отказаться. Ради своего отца и испуганных односельчан она была готова наступить на любую, самую глубокую гордость.

Она несмело подошла к столу и присела на самый край резного дубового стула. Калеб пододвинул к ней пергамент и сел рядом — так близко, что Мира снова почувствовала сильное тепло, исходящее от его тела, и уловила тонкий аромат его кожи.

Следующие три часа они провели вместе, склонившись над картами и старыми текстами. Мира переводила сложные, витиеватые обороты древнего диалекта, а Калеб внимательно слушал, делая стремительные пометки на полях своих военных документов. В процессе этой работы его привычная суровость и маска Безжалостного короля куда-то исчезли. Он спорил с ней о точном значении военных терминов, хмурился, когда они заходили в тупик из-за стертых чернил, и искренне, коротко рассмеялся, когда Мира с легкой иронией поправила его в произношении старого приграничного слова. Этот неожиданный смех полностью преобразил его породистое лицо, сделав его молодым, живым и удивительно притягательным. Мира поймала себя на мысли, что завороженно смотрит на то, как его темные кудрявые волосы рассыпаются по плечам, когда он наклоняется над картой.

Когда с переводом было окончательно покончено, за высокими окнами Цитадели уже брезжил бледный, холодный предрассветный свет. Мира устало потерла затекшие глаза и опустила перо.

— Ты проделала отличную работу, Мира, — негромко произнес Калеб.

Он смотрел на неё без прежней маски сурового завоевателя. Его взгляд стал мягче, глубже, в нем появилось что-то личное, от чего у Миры сладко и испуганно екнуло в груди.— Я сдержу свое слово. Твоим людям в каменоломнях станет легче уже сегодня утром. Я дам личный указ фру Марте.

— Спасибо, ваше величество, — Мира поспешно поднялась со стула, собираясь уйти в свою каморку, пока чары этой ночи не рассеялись.

— Мира, — окликнул он её у самой двери.

Она остановилась и обернулась. Калеб стоял у стола, залитый первыми бледными лучами утреннего солнца, которые красиво подчеркивали его темные кудри и сильный силуэт.— С завтрашнего дня ты освобождаешься от черной работы. Ты больше не будешь мыть полы. Ты назначаешься моим личным помощником в библиотеке и кабинете. Твоя голова нужна мне здесь.

Мира молча кивнула и быстро вышла, прижав дрожащие руки к груди. Сердце билось вовсе не от страха перед ним. Она с ужасом поймала себя на мысли, что этот жестокий правитель, разрушивший её мир, только что показал себя с совершенно другой, благородной и притягательной стороны. И эта его сторона пугала её сейчас гораздо сильнее, чем весь его гнев.

Глава 6

Шёпот за спиной

Новое назначение Миры взорвало сонную, чопорную и строго регламентированную жизнь Цитадели Сокола подобно грому среди ясного неба. Известие о том, что простая приграничная рабыня, еще вчера выгребавшая золу из каминов, освобождена от грязной работы и допущена в святая святых замка — королевскую библиотеку, мгновенно разлетелось по переходам и галереям крепости.

Фру Марта, отдавая Мире новое платье, смотрела на неё со смесью глубокого подозрения и скрытой, почти суеверной тревоги. На этот раз наряд был сшит не из мешковины, а из плотной, добротной темно-синей шерсти. К нему прилагался аккуратный белый воротничок и изящная шнуровка на спине.— Ты ступила на очень тонкий, опасный лед, девочка, — тихо, почти беззвучно проворчала экономка, с силой затягивая узлы на корсаже Миры. — Король Калеб справедлив, но его гнев подобен лесному пожару. То, что он разглядел в тебе пользу для своих военных карт, ещё не делает тебя неприкосновенной при этом дворе. Берегись знати, Мира. Графы и бароны не прощают тем, кто взлетает из грязи в князи без их ведома и соизволения. Для них ты — бельмо на глазу.

Мира и сама прекрасно это понимала. Идя по длинным, гулким коридорам замка по направлению к королевскому крылу, она буквально кожей, физически чувствовала косые, полные презрения и ледяной зависти взгляды придворных дам, лакеев в расшитых ливреях и стражников. За её спиной шуршал змеиный шёпот, но она упрямо расправляла плечи и шла вперед, не позволяя себе ускорить шаг или опустить голову.

Однако стоило тяжелым, обитым кованым железом дубовым дверям библиотеки закрыться за её спиной, как весь этот враждебный, шипящий мир мгновенно исчезал.

Здесь, под высокими сводами, царили абсолютная, величественная тишина и покой. Воздух был пропитан благородными запахами векового пергамента, сушеной лаванды, воска и дорогих кожаных переплетов. Огромные стрельчатые окна от пола до потолка пропускали мягкий, рассеянный осенний свет, который золотистыми полосами ложился на бесконечные ряды книжных полок, уходящих под самый потолок.

Калеб уже ждал её. Он сидел за длинным дубовым столом, заваленным свитками. На нем был строгий черный камзол с искусным серебряным шитьем в виде соколиных крыльев на манжетах. Его буйные темные кудри были небрежно, но элегантно зачёсаны назад, открывая высокий лоб.

При виде Миры в новом синем платье король на секунду замер. Его бездонные темные глаза медленно, завороженно скользнули по её постройневшей фигуре, заставив девушку густо, до самых корней волос покраснеть. Калеб резко кашлянул, словно прогоняя наваждение, и мгновенно вернул своему лицу привычный деловой и строгий вид.

— Твоя задача на сегодня, Мира, — произнес он, указывая на внушительную, угрожающую стопку пожелтевших от времени свитков на краю стола. — Разобрать архивы налоговых и таможенных поступлений из западных и приграничных провинций за последние десять лет. Мне нужно понять, какие суммы наместники укрывают от казны. Мои казначеи утверждают, что эти земли бесплодны, но я подозреваю, что золото просто оседает в чужих карманах.

Они начали работать. Первые несколько дней Калеб держался подчеркнуто официально, даже холодно. Он относился к ней как к полезному, грамотному инструменту, способному быстро переводить и сопоставлять сложные тексты. Но долгие часы, проведенные в уединении замкнутого пространства библиотеки, неизбежно разрушали эту искусственную стену сословного отчуждения.

Мира оказалась не просто исполнительной переписчицей. Обладая острым, пытливым умом и врожденной приграничной наблюдательностью, она часто замечала такие скрытые нестыковки в цифрах, которые годами упускали из виду престарелые столичные чиновники.

— Посмотрите сюда, ваше величество, — сказала она на исходе четвертого дня работы, указывая кончиком пера на полузатертую строчку в старом свитке.

От неожиданной близости её руки Калеб слегка повернул голову. Его горячее дыхание коснулось её виска, заставив сердце Миры пропустить удар. Она судорожно сглотнула, но заставила свой голос звучать ровно:— Налог на соль и пушнину в провинции Эйр падал каждый раз, когда в столице объявляли о неурожае зерна. Но ведь эти вещи никак не связаны между собой. Соль добывают в глубоких шахтах, пушнину бьют в лесах, погода на них не влияет. Наместник просто крал разницу, списывая всё на общие провинциальные убытки и голод, зная, что из Цитадели никто не поедет проверять шахты в такую глушь.

Калеб внимательно, нахмурившись, всмотрелся в пергамент, сопоставляя даты, а затем медленно перевел свой глубокий взгляд на Миру. На его четко очерченных губах заиграла та самая редкая, обезоруживающая улыбка, которая так пугала и одновременно непреодолимо притягивала её.

— Ты просто удивительна, Мира, — негромко, почти интимно произнес он. В его низком голосе послышались непривычные, бархатные теплые нотки, от которых у девушки перехватило дыхание. — Мои высокородные советники протирают штаны на заседаниях годами, получают за это золото и не видят того, что ты раскопала за пару часов. Где, ты говорила, учился твой отец?

— В столичной королевской академии, — ответила Мира, и её серые глаза на мгновение подернулись грустью. — До того, как прежний король сослал его на границу за вольнодумство и дружбу с опальными лордами. Он всегда говорил, что цифры и книги никогда не врут, в отличие от людей.

Калеб молча смотрел на неё несколько секунд. В этот удивительный миг между ними словно стерлись все условности мира. Не было грозного короля-завоевателя и пленной служанки. Были лишь двое молодых людей, объединенных общим делом и взаимным уважением.

Король протянул руку, словно повинуясь какому-то внутреннему, неосознанному порыву, и аккуратно, едва касаясь, поправил непослушную прядь каштановых волос, выбившуюся из её прически и упавшую на лицо. Его теплые пальцы на долю секунды скользнули по её нежной щеке. Кожа в месте этого мимолетного прикосновения словно вспыхнула невидимым костром.

Мира затаила дыхание, не в силах пошевелиться под его взглядом. В бездонных темных глазах Калеба сейчас отражалась не жестокость Безжалостного монарха, а странная, глубокая, затаенная тоска и что-то ещё — горячее, пугающее, от чего у неё сладко и больно заныло в груди.

Этот хрупкий момент был грубо, безжалостно прерван резким, громким стуком в дверь.

Мира инстинктивно отпрянула назад, чуть не опрокинув чернильницу, а Калеб мгновенно, в долю секунды принял свой привычный холодный, надменный и недосягаемый вид правителя.

В библиотеку безмятежным шагом вошел молодой, изящно и дорого одетый дворянин — барон Кристиан, один из ближайших приближенных короля. Он бросил на Миру быстрый, брезгливый взгляд, словно увидел на столе грязное насекомое, и обратился прямо к монарху:— Ваше величество, Большой Военный Совет в сборе и ждет только вас. Вопрос с южными границами требует вашего немедленного присутствия. И... графиня Элоиза де Монтегю очень беспокоится, почему вы пропускаете уже второй званый ужин подряд в её обществе. Её отец, герцог, весьма недоволен таким невниманием.

Калеб заметно нахмурился, и его жесткие темные кудри в беспорядке упали на лоб, выдавая скрытое раздражение.— Я буду в зале Совета через минуту, Кристиан. Свободен.

Когда барон вышел, оставив после себя шлейф дорогих приторных духов, Калеб повернулся к Мире. В его взгляде снова появилась привычная непроницаемая маска, но под ней Мира успела заметить мимолетную тень усталости и глухого недовольства.— На сегодня работа окончена, Мира. Возвращайся в свою башню. Завтра продолжим.

Мира почтительно поклонилась и поспешила выйти из библиотеки. Имя «графиня Элоиза» больно, неожиданно укололо её сердце, оставив на губах неприятный, горький осадок. Она шла к себе и яростно напоминала себе, кто она такая — пленная служанка, рабыня, чью деревню он сжег, и кто такой он — великий король, у которого есть своя вселенная, политические обязаности, невесты и знатные фаворитки. Но почему-то мысль об этой таинственной графине Элоизе не давала ей сомкнуть глаз до самого бледного рассвета.

Глава 7

Яд и бархат

Графиня Элоиза де Монтегю славилась в Цитадели Сокола не только своей утонченной, безупречной красотой, но и расчетливым, холодным умом. Дочь одного из самых влиятельных герцогов юга, она уже полгода жила при дворе, твердо намереваясь стать королевой и увенчать свои золотистые локоны короной Калеба. Появление приграничной служанки в святая святых короля — его личной библиотеке — Элоиза восприняла как личное, кровное оскорбление. Слухи о том, что Безжалостный король подолгу засиживается наедине с девкой из низов, жгли её самолюбие сильнее раскаленного железа.

На следующий день, когда Калеб ранним утром уехал на дальний полигон для осмотра столичных гарнизонов, Мира осталась в библиотеке одна. Ей нужно было переписать начисто огромные, испорченные старыми чернилами отчеты о пошлинах. В зале стояла привычная тишина, нарушаемая лишь шуршанием перьев и воем ветра за высокими окнами.

Внезапно тяжелая дверь библиотеки скрипнула. Мира подняла голову. В зал неторопливым, царственным шагом вошла женщина, чье платье из тяжелого изумрудного шелка с глубоким вырезом и длинным шлейфом шуршало по паркету. Её золотистые волосы были уложены в сложную, вычурную прическу, а на бледной шее сверкало ожерелье из редких зеленых бериллов. Лицо её было прекрасным, но холодным, как мрамор надгробия.