Рядом, не впереди

Рядом опустился Олег. Поставил передо мной закопченную кружку со свежим кипятком, от которого пахло смородиновым листом и дымом.

— Держи.

— Спасибо, — тихо сказала я.

Наши пальцы на секунду соприкоснулись на горячем металле ободка. Его ладонь была шершавой, твердой, с въевшимися следами веревочных ожогов, но прикосновение вышло неожиданно мягким.

Олег не стал убирать руку сразу. Посмотрел на меня долгим, внимательным взглядом — уже без профессиональной дистанции спасателя. Словно тоже только теперь позволил себе просто выдохнуть.

— Хороший темп, Марина.

— Да, — ответила я, глядя, как отец у костра спорит с Виктором о правильной засолке грибов. — Кажется, самый правильный.

Глава 6

Марина

Второе озеро называлось глухо и коротко — Сикко. Оно пряталось в глубокой гранитной чаше, стиснутое высокими замшелыми скалами, и вода в нем казалась почти черной, как остывший чай в чугунке. К вечеру ветер окончательно выдуло за гребень сопки, и над гладью повисла густая, тяжелая тишина, нарушаемая только потрескиванием сушняка в костре.

Мы пришли на стоянку около пяти вечера. Палатки поставили быстро, почти без разговоров: сказывалась усталость после двенадцати километров моренных гряд и скользких гатей.

Отец устроился на плоском гранитном уступе у самой воды. Снял ботинки, вытянул вперед длинные сухие ноги в толстых серых носках и с наслаждением чистил складным ножиком тот самый подосиновик, который подобрал на привале. Темная шляпка гриба аккуратными ломтиками падала в эмалированную миску. Правое колено у него заметно припухло — сквозь ткань походных брюк угадывался неровный контур зажатого сустава, — но лицо оставалось безмятежным, почти помолодевшим.

Я подошла к нему с котелком, собираясь набрать воды для чая, и присела рядом на корточки. Камень под ладонью еще хранил слабое дневное тепло.

Щелкнул затвор.

В трех метрах от нас стояла Соня. Она присела на одно колено, оперев тяжелый объектив на запястье. На ней была та же брусничная куртка, капюшон сброшен на плечи, растрепанные темные волосы забраны за уши. Глаза за видоискателем горели азартным, цепким блеском.

— Соня, ты бы спросила сначала, — негромко сказала я, машинально поправляя растрепавшуюся челку.

— Извините, — она опустила камеру. Голос звучал увлеченно, почти рассеянно. — Просто свет уходящий очень правильный. Камень серый, вода темная, и вы двое в профиль. Похожи невероятно, особенно линия подбородка. Показать?

Она развернула фотоаппарат экраном к нам.

Я вгляделась в крошечный цифровой дисплей. Снимок и правда получился удивительно честным: отец с ножом в узловатых пальцах, чуть прищурившийся против заката, и я — на корточках, с застывшим лицом, напряженно вглядывающаяся в его позу. На фотографии было видно всё, что я так старательно пыталась скрыть: моя поза выдавала не попутчицу, а дежурную сестру, готовую в любую секунду перехватить падающего.

— Хороший кадр, девчонка, — одобрительно хмыкнул отец, подрезая грибную ножку. — Рука твердая. Скинешь потом Марине, пускай на стену повесит. Для истории.

Соня улыбнулась — впервые за два дня открыто, без колючей настороженности — и ушла к костру, где Кирилл и Виктор колдовали над групповым ужином.

Я зачерпнула котелком воду. Озерная влага обожгла пальцы.

— Пап, давай после ужина хотя бы разгрузим ногу, — сказала я тихо, глядя на его колено. — У меня в клапане лежит термогель, если сам захочешь.

Отец не ответил сразу. Дорезал последний ломтик, вытер лезвие ножа о штанину и аккуратно сложил его со щелчком. Потом отставил миску в сторону, повернулся ко мне и посмотрел прямо в глаза — долго, не мигая.

— Ты думаешь, я тебя зачем с собой позвал, Маринка?

Вопрос прозвучал неожиданно. В нем не было раздражения, которое сквозило в его голосе утром на настилах, — только усталое, взрослое любопытство.

— Затем, что тебе шестьдесят семь лет, — ответила я, стараясь, чтобы голос звучал твердо и логично. — У тебя старое травмированное колено, которое уже начало отекать под нагрузкой. Ты пошел на сложный маршрут, откуда нельзя просто свернуть к больнице. Я решила, что ты позвал меня, чтобы подстраховаться. На случай, если нога подведет.

Отец слушал меня молча, чуть склонив голову набок. На его обветренном, седом лице не дрогнул ни один мускул. Когда я замолчала, он покачал головой — медленно, с горькой, печальной усмешкой.

— Дура ты, Марина. Хоть и с красным дипломом, и оперируешь так, что к тебе со всей области собак возят. А дура набитая.

Я отпрянула, чувствуя, как внутри закипает обида:

— Спасибо за оценку.

— Не обижайся, слушай, раз уж начали, — перебил он, и в его голосе прорезались те самые глуховатые, командирские нотки начальника геологической партии, которых я не слышала с самого детства. — Если бы мне нужна была страховка, я бы не тебя позвал. Я бы позвал Серегу Власова, с которым мы тридцать лет в поле ходили. Он на два года моложе меня, знает, как шину из бересты наложить, и в тайге не паникует. Или вообще бы не пошел. Сидел бы на даче, поливал мамины флоксы да смотрел телевизор.

— Тогда зачем? — вырвалось у меня.

Отец отвел взгляд, посмотрев на темную воду озера. Там, на середине, расходились плавные круги от вечернего всплеска рыбы.

— Четыре года прошло, как матери не стало, — глухо заговорил он. — Четыре года, Марина. И все эти четыре года мы с тобой не разговариваем. Вообще.

— Мы созваниваемся каждый день! — возмутилась я. — Я к тебе по субботам приезжаю, продукты привожу, холодильник забиваю, в поликлинику записываю…

— Вот именно, — жестко оборвал он. — Ты ко мне приезжаешь с ревизией. Заходишь в квартиру, разуваешься и сразу глазами стреляешь: вымыта ли посуда, выпил ли я таблетки от холестерина, не течет ли кран в ванной. Ты со мной говоришь как дежурный фельдшер с лежачим больным. «Папа, покушай. Папа, не поднимай тяжелое. Папа, тебе нельзя жареное». Ты меня за этими своими предписаниями вообще видеть перестала.

Слова падали тяжело, как гранитные голыши в воду. Они не ранили — они оглушали.

— Я за тебя боюсь, папа, — прошептала я, чувствуя, как пересыхает во рту. — Ты у меня один остался.

— А я не вещь, чтобы за меня бояться! — повысил он голос, и пальцы его сжались в кулак на колене. — Я живой человек! Мне шестьдесят семь, да. Я старею, у меня ноет эта проклятая нога, я не могу нести тридцать килограммов, как в молодости. Но я еще дышу. И я позвал тебя в этот поход не сиделкой. Не для того, чтобы ты мне мазь втирала по расписанию и считала пульс на привалах. Я позвал тебя, потому что надеялся… черт его знает, думал, вытащу тебя из твоей операционной, из твоих графиков, уведу в лес — и мы снова станем отцом и дочерью. Посидим у костра, выпьем чаю с дымом, помолчим по-человечески. Как раньше. Когда мама была жива.

Он замолчал, шумно втянув носом холодный воздух.

Тишина, навалившаяся на гранитный уступ, звенела в ушах.

Я сидела перед ним на корточках, держа в руках холодный котелок, и чувствовала себя так, будто меня раздели на ледяном ветру. Вся моя броня, вся моя выверенная, железобетонная система контроля, которую я строила четыре года, рассыпалась в прах от нескольких простых фраз.

Я ведь искренне верила, что спасаю его. Что эти бесконечные звонки, контейнеры с диетическим супом, проверки квитанций и запреты на дачные работы — это проявление высшей дочерней заботы. А на самом деле я просто замуровала его в свою тревогу. Лишила права скрипеть суставами, ошибаться, уставать, быть слабым или сильным — просто быть собой.

Потому что пока он был под моим присмотром, мне не нужно было думать о собственной жизни. О пустой квартире, о закончившемся семь лет назад браке, о ночных дежурствах, за которыми я пряталась от одиночества. Контроль над отцом был моим обезболивающим.

«Опека нужна не ему, — безжалостно сформулировал внутренний голос. — Она нужна тебе. Чтобы чувствовать себя нужной».

Отец посмотрел на меня исподлобья. Взгляд его смягчился, морщины вокруг глаз разгладились.

— Я дойду до контрольной дороги, Марина, — сказал он уже тише, обычным своим голосом. — До четвертого дня я дойду совершенно точно. Нога болит, но она рабочая, связки держат. А там… там посмотрим по факту. Как Кирилл сказал. Но давай договоримся. На берегу.

— О чем? — голос мой дрогнул.

— Ты перестаешь ходить за мной с секундомером и градусником. Ты не проверяешь мои вещи. Ты не решаешь за меня, когда мне сесть, а когда встать. Если мне станет совсем хреново — я скажу. Слово геолога. Но до этого момента — ты просто спрашиваешь. Спрашиваешь, нужна ли мне помощь. И если я говорю «нет» — ты отходишь в сторону и даешь мне идти. Договорились?

Я сжала пальцы на дужке котелка так, что металл врезался в кожу.

Это было чудовищно трудно. Согласиться — значило добровольно снять с себя полномочия. Отказаться от привычного руля. Оставить его наедине с возможной болью, с риском сорвать колено посреди тайги, не имея права вмешаться первой.

Но я посмотрела на его лицо. На прямую, упрямую спину. Если я сейчас скажу «нет», если продолжу давить — я довезу его тело до дома в целости и сохранности. Но отца у меня больше не будет. Будет только озлобленный, сломленный старик, закрывшийся в своей комнате на защелку.

— Договорились, — выдохнула я. — Спрашивать. А не решать.

Отец удовлетворенно кивнул, хлопнул ладонью по здоровому колену и потянулся к ботинкам:

— Вот и ладно. А компресс твой… давай сюда после ужина. Если не воняет на весь лагерь, намажем. Колено к ночи и правда ноет.

Он улыбнулся — открыто, тепло, как улыбался когда-то давно, когда брал меня семилетнюю на карьер собирать образцы полевого шпата.

Сзади зашуршала галька.

Мы оба обернулись.

По тропинке от леса спускался Олег. В руках он нес две толстые сухие сосновые коряги для вечернего костра. Он явно подошел только что, застав лишь самый конец нашего разговора — мои последние слова и отцовское согласие на мазь.

Олег остановился в пяти шагах, аккуратно сбросил дрова на землю у костровища и взглянул на нас. В его серых глазах не было праздного любопытства, но он мгновенно считал изменившуюся атмосферу между нами: опущенные плечи отца, мою прямую спину, повисшую паузу.

— Гречка готова, — сказал он ровным, спокойным тоном. — Кирилл зовет с мисками. Павел Алексеевич, подсобить подняться?

Отец посмотрел на него снизу вверх, оценил протянутую руку спасателя и усмехнулся:

— Сам управлюсь, Олег. Камень нескользкий.

Олег не стал настаивать. Просто опустил руку, дождался, пока отец кряхтя, но уверенно поднимется на ноги, опираясь на палку, и пошел следом за ним к костру.

Я осталась у воды еще на пару минут. Сполоснула котелок, вымыла руки в ледяной воде, глядя на свое отражение в темном зеркале Сикко. Глаза были воспаленными, но взгляд стал другим — более трезвым, освобожденным от вечной диспетчерской лихорадки.

Когда я подошла к костру с полной миской горячей каши, народ уже рассаживался по бревнам. Виктор что-то увлеченно рассказывал Кириллу про налоговые вычеты, Соня перебирала кадры на камере, отец устроился рядом с ними, довольно подкладывая в свою тарелку жареные грибы.

Свободное место оставалось только на дальнем краю поваленной сосны, возле Олега.

Я подошла, села на сухое бревно, пристроив миску на коленях. Дым от костра тянуло в нашу сторону — горький, смолистый, пахнущий берестой и сухим можжевельником.

Олег ел молча, сосредоточенно, орудуя походной ложкой с той экономной быстротой, которая свойственна людям, привыкшим перекусывать между выездами. Дождался, пока Виктор повысит голос, споря с гидом, и негромко, так, чтобы слышала только я, произнес:

— Я на базе, на веранде, был неправ, Марина.

Я замерла с ложкой в руке, повернула к нему голову.

Он смотрел прямо перед собой, на пламя костра. Профиль его в неровном свете казался резким, глубокая складка у рта обозначилась четче.

— Вы о чем? — спросила я.

— О рюкзаке. И о том, что вы его душите. — Голос Олега звучал глухо, без тени оправдания, предельно прямо. — Я влез со своими оценками, ничего не зная о вас. Увидел знакомую картинку и решил, что имею право выставить диагноз. Это была грубость. Прошу прощения.

Я смотрела на его руки, державшие пустую миску. Крупные, обветренные, со старыми белыми шрамами на костяшках.

Мужчины такого склада редко извиняются. Обычно они либо делают вид, что ничего не произошло, либо переводят всё в шутку, либо отгораживаются снисходительным молчанием. Но Олег не прятался за снисходительность. Он признал ошибку так же, как признавал неверно выбранную тропу: сухо, спокойно, зафиксировав факт. Без попытки сгладить углы, без заигрывания, не требуя от меня немедленного «да ладно, ничего страшного».

И именно это вызвало у меня ответную, неожиданно глубокую волну уважения.

— Вы попали в точку, Олег, — ответила я, глядя, как отец у костра протягивает Виктору заварку. — В самую середину. Просто форма была… колючей. Но по сути вы были правы.

Олег повернул лицо ко мне. Серые глаза встретились с моими в отблесках огня.

— Быть правым и иметь право лезть — разные вещи, — сказал он негромко. — Я это по службе знаю. Иногда спасатель бросается вперед раньше времени и только заваливает конструкцию.

— Вы сегодня с Соней не бросились, — заметила я.

Уголок его рта едва заметно дрогнул:

— С вашей подачи, Марина. Вы утром у костра так на меня посмотрели, что я чуть через таганок не перецепился.

Я сдержала улыбку, опустив глаза в свою миску:

— Профессиональный взгляд хирурга. Действует безотказно даже на крупных хищников.

— Заметно, — отозвался он, и в его голосе появилось что-то теплое, живое, снимающее дистанцию.

Он встал, забрал свою посуду и пошел к озеру мыть миску песком. Шел легко, пружинисто, широко расправляя плечи.

Я проводила его взглядом. В груди больше не было той давящей, удушающей тревоги, с которой я выходила из автобуса на стартовой базе. Она не исчезла совсем — страх за отца остался, колено оставалось опухшим, а впереди было еще шесть дней тяжелой тайги.

Но правила изменились.

Я посмотрела на отца, который уже доставал из кармана свой эластичный бинт, готовясь к компрессу. Он не был моим пациентом. Он был моим отцом — упрямым, стареющим, свободным человеком, который имел право пройти этот путь до конца или сойти на четвертый день, если решит сам.

А моя задача была совсем другой. Не дотащить его до финиша на закорках, не сдать целым в райцентр, как посылку с хрупким стеклом.

Моя задача была — просто идти рядом. Пока он позволяет идти.

Глава 7

Марина

К шести утра туман над озером Сикко осел на мох тяжелой, ледяной росой. Воздух был чистым и колким, пахло выстывшим камнем, прелой хвоей и дымом от вчерашней березовой растопки. Вода в гранитной чаше стояла неподвижно, темная, как деготь, отражая выбеленное рассветом небо.

Кирилл поднял лагерь без криков, резким перестуком походного топора по сухому сосновому комелю.

— Подъем, группа! — донеслось от костровища. — Завтрак через двадцать минут. Сегодня выходим плотно: впереди самый длинный ходовой кусок до контрольной дороги. Девятнадцать километров по хребту. Нам нужно встать на реке Верхняя Шуя засветло.

Я выбралась из спальника, чувствуя, как вчерашние моренные гряды отозвались в теле глухой, тянущей ломотой. Мышцы бедер затекли, ладони после мокрых веревок саднило, но голова была ясной. Вчерашний разговор с отцом на скале словно снял с затылка чугунный обруч. Мы оба спали спокойно.

У костра уже шумел большой десятилитровый кан. Кирилл выставил на плоский валун старый пружинный безмен с медной шкалой и раскладывал групповые продукты. За два дня мы изрядно подъели крупы и сухари, объем в дежурном бауле уменьшился, и теперь гид выравнивал баланс между участниками.

— Мужики, разбираем железо, — скомандовал Кирилл, выставив в ряд пять тяжелых жестяных банок тушенки и пару пакетов с сухим молоком. — Хребет сегодня сыпучий, курумник живой. Если я потащу весь общак сам, то на перевале лягу. Кто готов догрузиться?

Виктор виновато потер поясницу, глядя в землю: шестьдесят лет и офисная работа давали о себе знать, он и без того тяжело дышал на каждом затяжном подъеме. Соня сидела поодаль на бревне, застегивая плотный чехол длиннофокусного объектива, и делала вид, что полностью поглощена настройкой видоискателя.

Отец шагнул вперед первым. Его правое колено после вечернего компресса выглядело лучше, отек немного спал, но двигался он с той подчеркнутой, нарочитой бодростью, за которой пожилые люди обычно прячут ноющую боль.

— Давай мне пару банок, Кирилл. В нижний отсек войдут, брезент выдержит…

— Пап, подожди.

Я подошла к валуну, перехватив его руку у самого консервного ряда. Сделала это мягко, без вчерашней резкости, помня наш уговор.

— Кирилл, отдай три банки мне. И молоко заберу. У меня клапан пустой, рюкзак анатомический, пояс сидит жестко, вес ляжет на таз, а не на плечи.

Отец нахмурился, в серых глазах мелькнула колючая вспышка, но спорить он не стал — только сухо поджал губы и отошел к своей кружке.

Кирилл посмотрел на меня с сомнением:

— Марина, это почти четыре килограмма к твоему комплекту. Ты уверена? Девушкам лишний вес на хребте ни к чему.

— Я не девушка, Кирилл, я оперирующий хирург. Семь часов на ногах в свинцовом фартуке у рентген-дуги — обычная смена. Загружай, дойду.

Это была чистая, незамутненная гордость. Та самая въевшаяся в подкорку привычка: быть полезной, быть сильной, не создавать никому проблем, забрать лишнее себе, чтобы потом никто не посмел упрекнуть меня в слабости. Я аккуратно распихала тяжелые банки по карманам и на дно клапана, защелкнула фастексы и затянула компрессионные стропы. Рюкзак налился плотной, свинцовой неподвижностью.

Олег стоял в пяти шагах у сосны, методично утягивая свой громадный станковый баул. Он видел весь этот короткий торг от первого до последнего слова. Ничего не сказал, не стал перебивать гида и не попытался вырвать тушенку у меня из рук. Только его серые глаза на секунду задержались на моих плечах, оценивая прогиб поясничной подушки, после чего он закинул свой мешок за спину одним скупым, привычным движением.

Вышли в восемь.

Первый час тропа вела нас через сухой сосновый бор. Под ногами пружинила подушка из рыжих игл и ягеля, воздух пах нагретой смолой, и шагалось легко. Мы шли мерно: Кирилл задавал темп, за ним пыхтел Виктор, потом Соня с фотоаппаратом на шее, отец, я и замыкающим — Олег. Лишние четыре килограмма напоминали о себе лишь тем, что лямки врезались в ключицы чуть глубже обычного, но я только поправляла грудную стяжку и держала шаг.

А к одиннадцати часам сосны расступились.

Тропа резко пошла вверх и вывела нас на каменистую гриву хребта. Лес остался внизу, в сизой дымке, а впереди открылся бесконечный, безжалостный курумник — хаос из вывороченных плит, угловатых гранитных валунов и мелкой, сползающей под ногами щебенки.

Здесь тропы как таковой не было. Кирилл шел по каменным турам — сложенным пирамидкам из голышей, выискивая наиболее пологие проходы. Каждый шаг требовал предельной концентрации: наступать можно было только на центр камня, предварительно проверив его острием трекинговой палки. Наступишь на край — плита качнется, со скрежетом уйдет из-под подошвы, увлекая за собой сухую осыпь.

Солнце поднялось в зенит, раскалив серый гранит. Ветра на плато почти не было — лишь редкие, горячие порывы, которые не приносили прохлады.

Вот тут мой рюкзак превратился в пыточный снаряд.

Те четыре килограмма тушенки, которые утром казались пустяком, теперь тянули назад на каждом шаге вверх. Центр тяжести сместился. Чтобы не заваливаться на живых камнях, приходилось наклонять корпус вперед сильнее, чем обычно. Мышцы шеи свело судорогой, трапеции горели так, будто под кожу насыпали битого стекла. Пальцы рук онемели от передавленных лямками сосудов.

Я задыхалась. Воздух казался слишком сухим, горячим, вдох застревал где-то на уровне гортани. Пот заливал глаза, щипал веки солью, но снять руку с рукояти палки было страшно — я боялась потерять равновесие на подвижном сланце.

«Держи темп, — долбило в висках молотом. — Сама вызвалась. Сама сказала: справлюсь. Не вздумай ныть перед группой».

Дистанция между мной и отцом начала увеличиваться. Сначала на три метра, потом на пять. Отец шел медленно, берег ногу, но его шаг был стабильным, как работа метронома. А я начала частить. Стоило сбить ритм, как икры налились свинцом, в коленях появилась предательская дрожь.

— Привал десять минут! — донесся спереди голос Кирилла. — Пьем воду, проверяем шнуровку!

Группа повалилась на плоский гранитный уступ у крошечного ручья, сочившейся из трещины в скале. Виктор сидел на камне, расстегнув ворот рубашки, жадно ловя ртом воздух. Соня прислонилась к валуну, глядя в сторону синеющих на горизонте сопок.

Я подошла к краю полки и просто привалилась спиной к отвесной гранитной стенке. Сил снять рюкзак не было: я понимала, что если сейчас расстегну поясной замок, то обратно эту махину одна уже не заброшу. Ноги мелко подрагивали. Я засунула большие пальцы под лямки, оттягивая ткань от растертых ключиц, и закрыла глаза, пытаясь восстановить сбившееся дыхание. Сердце колотилось в горле, гулко и аритмично.

Рядом послышался сухой хруст щебня.

Я открыла глаза. Передо мной стоял Олег.

Он даже не запыхался. Стоял прямо, чуть расставив ноги, опираясь на свои палки. Серые глаза под выгоревшими бровями смотрели внимательно, спокойно и трезво. Он не разглядывал меня с праздным любопытством — он считывал симптомы: синюшный оттенок губ, побелевшие костяшки пальцев на лямках, мелкую дрожь в коленях и ту тяжелую, загнанную одышку, которую невозможно скрыть.

— Помочь? — спросил он.

Голос прозвучал негромко, без тени насмешки или превосходства.

Внутри меня мгновенно вскинулась старая защитная броня. Та самая гордость женщины, которая привыкла вытаскивать себя и других из любых передряг в одиночку. Признать перед этим мужчиной, что я переоценила силы, казалось почти катастрофой.

— Нет, — выдохнула я, через силу распрямляя спину. — Всё нормально. Просто подъем затяжной.

Олег помолчал секунду. Взгляд его остался совершенно ровным. Другой бы на его месте начал снисходительно усмехаться, учить жизни или настырно тянуться к моим пряжкам, доказывая, что он сильнее и лучше знает, что мне нужно. Но Олег не сделал ни единого лишнего движения.

Он просто услышал мое «нет». И принял его. Без спора, без обиды, без попытки сломать мою границу.

— Понял, — спокойно отозвался он. Полез в нагрудный карман штормовки, достал плотный герметичный пакетик и протянул мне две сушеные кураги: — Сахар подними. Через сорок минут будет седловина, там потянет низовой сквозняк, дышать станет легче.

Я взяла сухофрукты. Кончики его пальцев коснулись моей ладони — сухие, горячие, твердые от въевшихся мозолей.

Олег кивнул и отошел к ручью, не оглядываясь, оставив меня наедине с моим выбором.

Я жевала сладкую, пахнущую солнцем курагу, глядя на его широкую прямую спину, и чувствовала, как под ребрами отпускает глухой, злой спазм. Он не стал давить. Он дал мне право на собственное упрямство и собственную усталость. В этом спокойном уважении к чужому отказу было столько мужской силы и надежности, что в груди стало тесно. Не показной, не героической — настоящей.

— Под рюкзак! — крикнул Кирилл, защелкивая рацию на плече. — До обеденного привала два километра по гребню. Держим строй!

Следующие два километра превратились в вязкий кошмар.

Ветер действительно поднялся, но он дул рваными, боковыми ударами, раскачивая верх рюкзака. Камни на гребне стали острее, тропа петляла между трещинами. Я шла, глядя только под ноги, считая шаги: раз, два, три, четыре… На сотом шаге зрение начинало плыть, серые плиты сливались в сплошное мутное полотно. Правая нога оступилась на живом голыше, камень с сухим стуком ушел вниз по склону, и меня мотнуло вбок. Я удержалась только чудом, намертво вогнав наконечник палки в расщелину.

В висках стучала холодная, отчетливая мысль: «Еще полчаса — и ты подвернешь голеностоп. Сломаешь лодыжку на этих плитах. И тогда четверо мужиков будут вязать носилки из палок, Кирилл включит аварийный спутниковый маяк, отца сорвут с маршрута, а спасать тебя будет Олег. Ты этого хочешь? Доказать всем, какая ты железная, ценой всей группы?»

В операционной я бы выгнала ассистента, который с дрожащими от усталости руками полез бы шить крупный сосуд. Потому что это не стойкость. Это преступная глупость.

Когда Кирилл наконец вывел группу на широкую, защищенную скальным выступом террасу и скомандовал полуторачасовой обеденный привал, я уже знала, что сделаю.