Дизайн сердца

Кованая калитка была не заперта. Она протяжно взвизгнула несмазанными петлями, пропуская меня во внутренний двор.

Вчера сквозь серый осенний морок дом казался просто запущенным, но при утреннем боковом свете его раны проступили безжалостно чётко. Фасад цвета увядшей розы пошел глубокими вертикальными трещинами; штукатурка под окнами второго этажа отслоилась целыми пластами, обнажая тёмный, влажный до черноты дореволюционный кирпич. Водосточная труба по правому флангу лопнула по шву, и наледь на карнизе висела грязными, мутными сосульками. Здание не просто требовало ремонта — оно медленно, методично умирало от сырости.

В парадном вестибюле гудел переносной дизельный теплогенератор. От него пахло соляркой и горячим металлом, но теплее не становилось: нагретый воздух мгновенно уходил под своды пятиметрового потолка, оставляя пол ледяным.

У подножия лестницы стояли двое.

Максим Берестов был в той же тёмно-синей парке, но поверх неё теперь висел жёлтый светоотражающий жилет с карманом для рации. На голове — строительная каска, под которой непокорно торчали тёмные пряди волос. Рядом с ним стояла невысокая, коренастая женщина лет сорока с небольшим, одетая в плотный пуховик, с заляпанным строительным планшетом в руках.

Когда мои подошвы скрипнули по рассыпанному на песчанике сухому отсеву, Берестов обернулся. Он бросил быстрый взгляд на мои ботинки, затем на куртку, задержался на лице и чуть заметно кивнул. Без насмешки. Просто зафиксировал, что условие выполнено.

— Вовремя, — сказал он вместо приветствия. Голос сквозь шум тепловой пушки звучал глуховато. — Знакомьтесь. Ирина Сергеевна Зуева, ведущий инженер-конструктор. Её задача — объяснить нам обоим, почему наши смелые идеи могут похоронить нас под завалами. Ирина Сергеевна, это Вера Климова. Тот самый дизайнер, который вчера разгрузил стену дымоходами прямо на презентации.

Зуева оторвалась от планшета. Лицо у неё было обветренное, строгое, с резкими горизонтальными морщинами на лбу и внимательными, слегка прищуренными глазами женщины, которая двадцать лет провела в котлованах и на аварийных перекрытиях.

— Наслышана, — Ирина Сергеевна протянула мне крепкую, короткопалую руку в трикотажной рабочей перчатке без пальцев. Рукопожатие вышло сухим и неожиданно сильным. — Смелая гипотеза, Вера. Архивный шифр я проверила, дело о ликвидации печей действительно существует. Но пока мы не пробьём контрольные шурфы и не снимем обшивку, для меня эта стена — аварийный элемент первой категории опасности. И я не подпишу ни одного разрешения на работы в зоне вестибюля, пока не увижу тело кладки.

— Я понимаю, — ответила я. — Я здесь именно за этим. Нам нужна подоснова, а не догадки.

— Это радует, — Зуева хмыкнула и повернулась к Максиму. — Редкое качество для декораторов. Обычно они начинают плакать, когда я требую содрать красивую панель.

— Вера не декоратор, — негромко бросил Берестов, перекладывая в пальцах тяжёлый лазерный дальномер. — Она вчера это достаточно доходчиво доказала.

Я не успела среагировать на его реплику: со стороны служебного коридора послышался перестук каблуков и металлическое бряканье ключей.

В холл быстрым, нервным шагом вошла Александра Бельская. Сегодня на ней было строгое шерстяное пальто графитового цвета и плотные перчатки. Следом за ней шла пожилая женщина в старомодном вязаном берете и длинном стеганом пальто. В руках она несла увесистую связку старых амбарных ключей на медном кольце.

— Доброе утро, — Александра остановилась, окинув нашу группу требовательным взглядом хозяйки, которая чувствует себя не в своей тарелке, но изо всех сил держит оборону. — Вижу, все в сборе. Познакомьтесь: Софья Андреевна. Хранительница этого дома. Она вела хозяйство ещё при моей бабушке, знает здесь каждый угол и каждую протечку. Софья Андреевна, это команда проекта. Максим, Ирина и Вера.

Пожилая женщина смерила нас настороженным, недоверчивым взглядом. Морщинистое, строгое лицо с тонкими, плотно сжатыми губами выражало глубокую обиду человека, в чью запечатанную крепость без спроса вломились чужаки с ломами и лазерами.

— Здравствуйте, — тихо, со сдержанной сухостью произнесла Софья Андреевна. — Только не ломайте ничего зря. Александра Николаевна говорит — реставрация. А я тридцать лет смотрю, как приходят с папками, всё расковыряют, пыль поднимут и уходят. А дом потом зимой плачет.

— Мы не уйдем, Софья Андреевна, — сказала я, сделав полшага вперёд. — И зря ломать никто ничего не станет. Нам нужно понять, где ему больнее всего.

Женщина взглянула на меня исподлобья, задержала взгляд на моем простом свитере и перепачканных мелом пальцах и чуть заметно поджала губы, но ничего не ответила, лишь крепче сжала связку ключей.

— Меньше лирики, господа, — нетерпеливо вмешалась Александра. Она стянула перчатку и взглянула на тонкие золотые часы. — До предпоказа остаётся ровно шестнадцать недель. Мой отец вчера подтвердил: промежуточный отчёт по первой очереди он ждёт через месяц. Если мы не покажем внятную динамику и утверждённый визуальный план, транш на строительно-монтажные работы будет заморожен. Максим, с чего мы начинаем?

— С правды, — ответил Берестов. Он надел каску и жестом указал на узкий проход под лестницей. — Начнём с обхода. Вера, фиксируйте дефекты в свой журнал. Ирина Сергеевна, за вами конструктив.

Следующие полтора часа превратились в методичное, безжалостное вскрытие иллюзий.

Мы шли по анфиладе первого этажа, и с каждым шагом мой вчерашний проект — выверенный, чистый, собранный на мониторе с глянцевой точностью — рассыпался в пыль.

В бывшей приемной дубовый наборный паркет оказался не просто изношенным: под слоем советского линолеума, постеленного прямо на газеты 1974 года, дерево сгнило до состояния чёрной трухи. Нога в ботинке пружинила, как на торфяном болоте.

— По лагам грибок, — констатировала Зуева, ткнув стальным щупом в зазор между плашками. Щуп ушёл вглубь на пять сантиметров без малейшего сопротивления. — Всю половую доску под демонтаж до балок перекрытия. Если балки тоже поражены — придётся ставить временные металлические разгрузочные стойки в подвале.

— Это минус две недели от графика, — сухо заметил Берестов, делая пометку в своём блокноте.

— Это минус три недели и треть бюджета парадного этажа, — отрезала Ирина Сергеевна. — Иначе ваши гости на открытии уйдут прямо в винный погреб.

В зимнем саду — моем главном козыре, где на рендерах раскинулась воздушная лаунж-зона с живыми растениями и скрытой подсветкой — царил ледяной сквозняк. Огромный остеклённый фонарь над головой держался на чугунных ребрах, покрытых хлопьями ржавчины. Из шестидесяти четырёх сегментов исторического фигурного стекла целыми остались едва ли треть; остальные проёмы были заколочены фанерой или затянуты мутным полиэтиленом, хлопавшим на ветру.

— Здесь течёт по всем стыкам, — Берестов посветил мощным фонарем вверх, выхватывая из полумрака почерневшие потёки на чугуне. — Свинцовые переплёты деформированы. Если мы подадим сюда тепло от пушек, чугун начнёт расширяться, и оставшиеся подлинные стёкла просто лопнут от внутреннего напряжения.

— Значит, заменим стеклопакетами в алюминии, — бросила Александра, кутаясь в воротник пальто. — Быстро, герметично и тепло.

Максим опустил фонарь и посмотрел на неё так, словно она предложила обклеить фасад сайдингом:

— Это памятник, Александра. Остекление фонаря зимнего сада входит в предмет охраны по охранному обязательству 2018 года. Поставите алюминиевый профиль — орган охраны памятников опечатает здание на следующий день, а вас оштрафует на сумму, сопоставимую со стоимостью всего ремонта. Стекло можно только реставрировать либо воссоздавать по историческим чертежам методом ручной выдувки.

— И сколько это займёт? — в голосе Бельской зазвенели панические нотки.

— Сначала нужно обследовать сохранившиеся сегменты и получить технологический расчёт от профильной мастерской. Ручное радиусное стекло — длинный цикл; сейчас я не назову срок, которого не могу подтвердить.

Александра побледнела. Она резко повернулась ко мне:

— Вера! Вы слышите это? Полгода! У нас нет полугода! Вы обещали живое пространство! Как вы собираетесь открывать эту оранжерею через шестнадцать недель без крыши?

Я смотрела вверх, на ржавые ребра чугунной паутины, на грязный полиэтилен, сквозь который пробивалось бледное солнце. Внутри всё сжалось. Стандартный евроремонт премиум-класса здесь не работал. Вся методология Савельева, которой меня пичкали пять лет — зашить гипсом, закрыть панелями, натянуть плёнку, сдать картинку и забыть — разбивалась об эти стены в первые же минуты. Дом сопротивлялся фальши. Он требовал либо честности, либо признания собственного поражения.

— Мы не будем ставить пластик, — сказала я, чувствуя, как от собственного голоса возвращается хладнокровие. — Но и обещать историческое остекление к предпоказу без расчёта мастерской не станем. Значит, сейчас зимний сад идёт в первую очередь как законсервированное пространство. Сверху закрываем аварийный контур временной светопрозрачной защитой, чтобы остановить воду. А внутренний слой оставляем обратимым и честным — без имитации старого стекла. Когда получим реальный производственный срок, решим, что именно показываем публике.

Берестов стоял неподвижно, зажав фонарь под мышкой. Он слушал меня молча, и в полумраке оранжереи я не могла разобрать выражения его глаз.

— Временный контур по кровле согласуем как противоаварийные меры, — негромко произнёс он, обращаясь скорее к Зуевой, чем ко мне. — Это пройдёт без проекта полной реставрации. А для любого временного решения внутри отдельно проверим нагрузку на чугун и пожарные сертификаты.

— Проверю варианты, — ответила я.

— Идёмте дальше, — Берестов развернулся к выходу. — В музыкальную гостиную. Там нас ждёт главный сюрприз.

Музыкальная гостиная примыкала к парадному вестибюлю. Это был высокий, вытянутый зал с тремя узкими окнами, выходившими в глухой двор-колодец. Вчера на рендерах я планировала сделать здесь камерный зал для переговоров и закрытых приёмов: гладкие стены цвета мокрого шёлка, скрытая подсветка и строгая геометрия минимализма.

Но прямо сейчас комната выглядела чудовищно.

Вся восточная стена — та самая, что делила гостиную с вестибюлем и несла на себе дымоходы — была наглухо зашита лакированными щитами из прессованного ДСП тёмно-коричневого цвета. Типичное наследие семидесятых, когда в особняке размещался филиал районной библиотеки с картотекой и читальным залом. Панели рассохлись, между ними зияли кривые щели, а снизу, у плинтуса, дерево вздулось и покрылось белёсым налётом солевых выцветов.

— Вот ваша ось «В», — Зуева подошла к стене и с размаху ударила по панели ладонью. Раздался глухой, дребезжащий звук пустоты. — Обшивка на деревянном каркасе. Каркас прибит к кирпичу дюбелями полувековой давности. Что там внутри — одному богу известно. Стена сырая. Дымоход тянет влагу из подвала, как насос.

— Мы не можем терять здесь время, — Александра нервно заходила по скрипящему полу. — Игорь Савельев вчера прислал мне альтернативное предложение на почту. Он предлагает не трогать обшивку. Обработать антисептиком, зашить поверх влагостойким гипсокартоном в два слоя, нанести венецианскую штукатурку под мрамор и смонтировать панели из шпона американского ореха. Это займет четыре дня! Четыре дня, Вера! И гостиная будет выглядеть на миллион долларов.

Я подошла к стене. Провела пальцем по стыку рассохшегося ДСП. Из щели пахнуло могильным, затхлым холодом и старой, полусгнившей известкой.

— Если мы зашьём это гипсокартоном, — тихо сказала я, — через два месяца под ним вырастет чёрная плесень. Влага никуда не денется. Она пойдет вверх, в балки перекрытия, и вылезет жирными пятнами на вашем ореховом шпоне прямо во время предпоказа.

— Савельев утверждает, что есть гидроизоляционные мембраны… — начала Александра, но я резко повернулась к ней:

— Савельев сидит в тёплом офисе и прикрывает задницу своей студии! Ему плевать, что будет с этим домом через полгода, когда он подпишет закрывающие акты и заберёт остаток по смете! Вы наняли меня ведущим дизайнером. Так вот моё профессиональное решение: никакого гипсокартона поверх гнили. Здесь не будет венецианской штукатурки. Мы снимаем обшивку. Прямо сейчас.

В комнате повисла тишина. Софья Андреевна в дверях слабо ахнула, прижав сухонькую ладонь к щеке. Александра замерла, сжав губы в тонкую нить.

Берестов стоял у окна, прислонившись плечом к откосу. На его лице промелькнуло подобие скупой, сдержанной улыбки — жёсткой, но одобрительной.

— Наконец-то, — произнёс он. Он вытащил из кармана рацию и нажал тангенту: — Гриша, поднимай ребят с монтажками и перфоратором в музыкальную гостиную. Аккуратно. Снимаем столярку семидесятых.

Через пять минут в зал вошли двое крепких рабочих в серых комбинезонах с эмблемой реставрационной мастерской Берестова. В руках у них были гвоздодёры, монтировки и широкие строительные шпатели.

— Начинайте с левого края, от угла, — распорядилась Ирина Сергеевна, отходя на безопасное расстояние и надевая защитные очки. — Гвозди не рвать с мясом, сначала подрезать дюбели. Не повредите кирпич.

Первый лакированный лист ДСП затрещал, сопротивляясь металлу. Завизжали ржавые советские гвозди. В воздухе мгновенно повисла едкая, сухая пыль, пахнущая вековой гарью, мышиным помётом и осыпающейся известью. Я натянула воротник водолазки на нос, не отводя глаз от расширяющейся щели.

Рабочие поднажали. С глухим стуком полутораметровый щит отвалился от стены, обнажив бруски деревянной обрешетки, почерневшие от сырости.

— Стоп! — неожиданно рявкнул Берестов.

Голос его хлестнул, как бич. Рабочие замерли с ломами наперевес.

Максим шагнул вперёд, сквозь облако пыли, включил фонарь и направил узкий луч в проём за оторванной панелью.

— Фонарь сюда, — позвал он Зуеву. — И шпатель с мягким лезвием. Живо.

Я подошла ближе, чувствуя, как пыль скрипит на зубах. Холод от кирпича бил в лицо.

За советской деревянной рейкой, под толстым слоем серой паутины и осыпавшегося строительного мусора, темнел не кирпич. Там была штукатурка. Но не грубая известковая затирка, а тончайшая, гладкая, как кость, поверхность левкаса.

Берестов опустился на одно колено. Кончиком шпателя, с ювелирной осторожностью хирурга, он смахнул слой пыли и остатки полусгнившего войлока, которым строители семидесятых затыкали пустоты.

Луч фонаря дрогнул и замер.

Из-под вековой грязи проступил цвет.

Это был не блёклый советский колер и не типовой охристый тон казенных учреждений. На гладкой поверхности проявился фрагмент сложного, виртуозно выписанного растительного орнамента: переплетающиеся стебли ирисов глубокого, почти чернильного индиго, переходящие в приглушённую, дымчатую бирюзу и бледное, матовое золото. Краска лежала плотно, с лёгким восковым блеском, словно её нанесли только вчера.

— Господи помилуй… — прошептала за моей спиной Софья Андреевна. Она подошла вплотную, позабыв про пыль, и её старые пальцы мелко задрожали у груди. — Роспись… Бабушка говорила, была роспись, а потом, при ремонте под библиотеку, велели всё сбить, чтоб буржуазных пережитков не оставалось. А мастера, видать, пожалели… Обрешетку набили прямо поверх, не сбивая под ноль!

— Они забили дюбели только по углам, — выдохнула Зуева, обследуя стену щупом. — Посмотрите. Они оставили воздушный зазор в пять сантиметров. Левкас дышал все эти пятьдесят лет.

Александра стояла рядом со мной, не шевелясь. Её глаза были широко раскрыты. Она медленно протянула руку в перчатке, словно хотела коснуться синего ириса, но Берестов резко перехватил её запястье:

— Не трогать. Руками не касаться. Красочный слой нестабилен, может пойти шелушение от перепада влажности.

Александра даже не возмутилась его грубости. Она лишь перевела потрясённый взгляд на меня:

— Вера… Что это?

— Это модерн, — сказала я, чувствуя, как по коже бегут мурашки. — Чистый, подлинный модерн рубежа веков. Но это не Шехтель. У Шехтеля другая геометрия цветка, более тяжелая, текучая. Здесь рука легче, тоньше. И эта палитра… кобальт с терракотой. Я никогда не видела таких сочетаний в официальных каталогах особняков этого района.

— Потому что в каталогах этого нет, — глухо отозвался Берестов. Он поднялся с колен, отряхивая брюки, но взгляда от стены не отрывал. — Ребята, снимайте остальные щиты. Медленно. Вручную, без ломов. Откручивайте каждый саморез.

Следующие сорок минут мы работали в звенящей, напряжённой тишине, нарушаемой только скрипом откручиваемого металла и шорохом осыпающейся штукатурной крошки.

Один за другим со стены сходили уродливые коричневые листы. И вместе с ними уходила полувековая казенная слепота.

Стена музыкальной гостиной раскрывалась перед нами, как страница драгоценного манускрипта. Орнамент с ирисами шёл широким фризом по всему верхнему периметру, обрамляя сложную композицию из стилизованных ветвей и трав. Да, были утраты: в местах, куда строители вбили деревянные пробки, штукатурка выкрошилась воронками, кое-где краска пошла сеткой кракелюра от сырости, но почти семьдесят процентов первоначального слоя уцелело под защитой фальшпанелей.

Мой вчерашний рендер с минималистичными серыми стенами и скрытой подсветкой окончательно умер. И слава богу. Закатывать такую стену в современный глянец было бы преступлением, за которое нужно лишать диплома на месте.

Но главный сюрприз ждал нас в правом углу, у самого сопряжения с фасадной стеной.

Когда рабочий осторожно снял последний узкий щит, закрывавший технологическую нишу старого дымохода, ломик звякнул не о кирпич. Он ударился о глухое, мореное дерево.

— Здесь пустота, — сказал рабочий, посветив в щель между кирпичными пилонами. — Ниша заложена досками.

— Открыть, — коротко бросил Берестов.

Доски не были частью советского ремонта. Это были широкие дубовые плахи, почерневшие от времени, подогнанные друг к другу с идеальной плотностью и зафиксированные старой кованой скобой.

Максим взял у рабочего монтировку сам. Он действовал методично, выверенно, поддевая металл точно в стыках, чтобы не расколоть массив. Старый кованый гвоздь с протяжным, сухим стоном поддался и вышел из гнезда, осыпав его рыжей ржавчиной. Дубовая створка сдвинулась.

За ней открылась неглубокая стенная ниша — бывший потайной хозяйственный шкаф, устроенный в теле неработающего дымоходного канала.

Внутри, на узкой дубовой полке, под толстым слоем серой, пушистой пыли, не тронутой десятилетиями, лежали вещи.

Сверху стояла жестяная коробка из-под чая товарищества «Высоцкий и Ко» с облупившейся позолотой. Рядом лежала стопка пожелтевших квитанций, перевязанных истлевшей бечёвкой. А под ними — массивный, толстый альбом в тёмно-зелёном тканевом переплете, туго завязанный шёлковой тесьмой, выцветшей от времени почти до белизны.

Воздух в комнате словно сгустился. Никто не шевелился. Рабочие замерли, опустив инструмент.

Я сделала невольный шаг вперёд, затаив дыхание. Рука сама потянулась к альбому — профессиональный инстинкт, жажда увидеть первоисточник, разгадать тайну этой невероятной синей росписи жгла пальцы.

— Стойте, — негромко, но твёрдо произнёс Берестов.

Он не коснулся меня, но встал так, что перекрыл доступ к нише. Его серые глаза смотрели строго и предупреждающе.

— Это не строительный мусор, Вера. И не собственность студии «Элитное пространство».

Я опомнилась и отдёрнула руку, чувствуя, как к щекам приливает краска от неловкости. Он был прав. Абсолютно, кристально прав. Я нарушила границу.

Берестов повернулся к Александре Бельской:

— Александра Николаевна. Это личные вещи ваших предков. Никто из нас не имеет права прикасаться к ним без вашего разрешения.

Александра подошла к нише. Её лицо было бледным, почти прозрачным в холодном свете гостиной. Она сняла вторую перчатку, и её пальцы коснулись выцветшей зелёной ткани переплёта. Смахнув слой вековой пыли, она замерла.

На тиснёной обложке, в обрамлении тонкого золотого вензеля, тускло блеснули две выдавленные буквы: «Е. Б.».

— Елизавета… — тихо выдохнула Александра. Голос её сорвался. — Это вещи Елизаветы.

Она не стала развязывать тесьму. Она стояла посреди промёрзшей комнаты, прижимая ладонь к старой ткани, и я видела, как тяжело вздымаются её плечи. Дом перестал быть просто квадратными метрами, за которые нужно отчитаться перед деспотичным отцом. Он заговорил.

— На сегодня вскрытия закончены, — тихо сказала Александра, не оборачиваясь. — Софья Андреевна, принесите чистую бумагу и коробку. Мы перенесём это наверх, в кабинет.

Она повернулась ко мне и Максиму растерянно, почти беспомощно — будто перед ней внезапно распахнулась бездна чужой, забытой жизни.

— Завтра в десять, — сказала она. — У нас будет тяжелый день.

Когда они с Софьей Андреевной вышли, бережно унося найденные бумаги, мы с Максимом остались посреди разгромленной, засыпанной штукатуркой гостиной. Рабочие выносили обломки ДСП в коридор.

Берестов подошёл ко мне, снял каску и вытер лоб тыльной стороной ладони, оставив на коже полосу серой извести.

— Ну что, ведущий дизайнер Климова, — произнёс он, и в его голосе прозвучало что-то похожее на тёплую, едва уловимую иронию. — Ваша глянцевая концепция приказала долго жить. Что рисовать будете?

Я посмотрела на стену. На синие ирисы, пробившиеся сквозь пятьдесят лет темноты и советского прессованного картона.

— Буду рисовать правду, Максим, — ответила я, глядя ему прямо в глаза. — Ту, которую этот дом заслужил. Даже если ради неё нам придётся спорить за каждый миллиметр.

— Придётся, — спокойно согласился он, протягивая мне мой упавший строительный карандаш. — Можете даже не сомневаться.

Глава 3

К понедельнику особняк Бельских окончательно перестал притворяться благородной руиной и стал тем, чем являлся на самом деле: сырой, промерзшей стройплощадкой без отопления и с туманными перспективами.

Утренний туман висел над переулком плотной серой ватой. В парадном вестибюле пахло жжёной соляркой от тепловой пушки и мокрой пылью от разобранных накануне советских щитов. На полу лежали аккуратные штабели промаркированных досок, а на расчищенном пятачке у заложенного камина рабочие Берестова установили широкий верстак из неструганых досок на козлах, накрыв его куском плотного строительного полиэтилена. Это было единственное ровное место в радиусе двадцати метров.

Игорь Савельев появился ровно в десять.

Владелец студии «Элитное пространство» не любил выезжать на объекты до чистовой отделки. Он считал, что статус руководителя измеряется расстоянием между его ботинками и строительным мусором. Сегодня на нём было пальто из ангоры цвета мокрого асфальта, мягкий кашемировый шарф и начищенные до зеркального блеска оксфорды, которые он испачкал известкой на первой же ступени крыльца. Я видела в окно, как он на секунду замер у входа, с брезгливой тоской посмотрел на серый налёт на тонком ранте, но сдержался, глубоко вздохнул и толкнул дубовую створку.

За ним лёгкой, виноватой тенью скользнула Марина Орлова, наш проектный координатор. В руках она несла пухлую кожаную папку со студийными бланками и ноутбук в противоударном чехле. Когда наши взгляды встретились, Марина чуть заметно повела бровью — этот жест на нашем тайном офисном языке означал: «Будь осторожна, он в бешенстве».

Вчера вечером Марина нарушила все корпоративные инструкции и переслала мне на личную почту черновик дополнительного соглашения, составленный юридическим отделом студии. Тот самый документ, который Савельев клятвенно обещал Александре Бельской подписать ещё в пятницу.

Я открыла файл в полночь, сидя на кухне с кружкой остывшего ромашкового чая, и долго смотрела в экран, чувствуя, как внутри закипает холодная, злая ясность. Савельев оставался верен себе. В его редакции моё имя действительно появилось в тексте — но исключительно в статусе «ответственного исполнителя рабочей группы». Все ключевые полномочия — утверждение ведомостей, согласование изменений, выбор субподрядчиков и, главное, единоличное право подписи на проектных листах — оставались за «уполномоченным представителем Исполнителя». То есть за самим Савельевым. Или за Артёмом, если Игорь решит вернуть его через две недели, когда уляжется пыль. Меня просто делали громоотводом: работаешь ты, ошибаешься ты, а решает и получает лавры студия.

— Доброе утро, коллеги, — голос Савельева прозвучал гулко, наполнив вестибюль той бархатной, уверенной теплотой, которой он обычно открывал годовые собрания акционеров. Он подошёл к верстаку, небрежно бросил на полиэтилен пару замшевых перчаток и огляделся по сторонам, словно прикидывая, сколько стоит содрать старинный карниз и заменить его полиуретаном. — Бодрящая атмосфера. Настоящий реставрационный дух. Александра Николаевна ещё не спустилась?