Поэзия для взрослых. Четыре гения без цензуры. Хулиганские стихи Пушкина, Лермонтова, Маяковского, Есенина

Л.М. Мартьянова

Поэзия для взрослых

Четыре гения без цензуры

Хулиганские стихи Пушкина, Лермонтова, Маяковского, Есенина

Ругаться матом нехорошо…

Но называть вещи своими именами необходимо.

Фаина Раневская

© Художественное оформление, ЗАО «Центрполиграф», 2026

© ЗАО «Центрполиграф», 2026

Предисловие

Самая достоверная гипотеза о происхождении русского мата связывает его с древними языческими обрядами славян. Вся наша нецензурная речь, причём, дословно и в привычных нам значениях, встречается ещё в новгородских берестяных грамотах XI–XII веков, а также в памятниках древней письменности у других славянских народов.

Вся матерная лексика имела когда-то сакральный смысл. Она возникла в связи с первобытной магией плодородия, в которой детородным органам придавалось культовое значение, а половой акт возводился в ранг священнодействия. В языческие времена наша «матершина» использовалась наподобие молитв, то есть – добрых заговоров на зачатие и рождение здорового потомства.

На Руси первые запреты на брань появились с принятием христианства. До того эти слова обозначали или физиологические особенности (или части) человеческого тела, или вообще были обыкновенными словами.

Поскольку христианство, утверждаясь на Руси, вело непримиримую борьбу со всеми проявлениями язычества, то и сакральные слова и выражения, относящиеся к половой жизни, получили в глазах церкви «греховное значение». Постепенно, под давлением церкви, матерная лексика начала приобретать характер «запретной», так как обозначала такие предметы, о которых не подобает упоминать благочестивому христианину. Эти слова подлежали искоренению и стали изгоняться из дозволенной речи.

Так они постепенно переходили в разряд неупотребительных в хорошем обществе. Одновременно говорить с использованием матерных слов становилось признаком своего рода неуважения к духовной и светской власти. Так сакральная языческая терминология оказалась вывернута, можно сказать, наизнанку. Слова и выражения, в которых выражались самые благостные силы человеческой природы, превращались в низкопробные ругательства.

Но далеко не сразу все эти слова и выражения обрели, так сказать, нецензурный характер. Русская речь окончательно разделяется на «печатную» и «непечатную» только в XVIII веке, с распространением светской литературы в России. Тогда матершина и стала окончательно «непечатной», «нецензурной». В церковной же литературе XVII века матерные слова и выражения, с негативным значением, присутствуют, и никто не думал их запрещать.

Использование в печатных изданиях непристойной лексики стало невозможным. Нецензурщина оставалась уделом «неофициальной» части творческого наследия поэтов и писателей: эпиграммы и сатирические стихотворения Пушкина, Лермонтова и других авторов, содержавшие срамные слова, ими самими не публиковались и вообще в России обнародованию не подлежали (эмигранты из России начали публиковать их в Европе лишь во второй половине XIX века).

Присутствие мата в стихах не меняет роли Пушкина в истории русской литературы. Пушкин всегда считал себя народным поэтом. Поэтому вполне возможно, что в его произведениях мат использовался как полноценная часть языка, которая позволяет выразить всю силу русского слова.

Сам же Александр Сергеевич высказался по этому поводу так: «Если уж ты пришёл в кабак, то не прогневайся – какова компания, таков и разговор…».

Пушкин владеет матерщиной так же умело и органично, как и всеми прочими средствами русского языка.

Бранная лексика считается слишком простонародной и недостойной публикации. Однако некоторые известные русские поэты не видели в этом ничего зазорного.

Любой автор, не лишённый чувства юмора, писал стихи с нецензурными вставками.

Пушкин Александр Сергеевич

(1799–1837)

Александр Сергеевич Пушкин – русский поэт, драматург и прозаик, литературный критик и теоретик литературы, историк, публицист, журналист.

Пушкин частенько прибегал к матерным выражениям, чтобы придать поэзии или прозе большую выразительность, сделать текст более народным. По вине цензуры до нас не дошли народные сцены «Бориса Годунова», передающие атмосферу и настроение диалогов. Говорят, что и в «Евгении Онегине» встречались маленькие непристойности.

Когда Пушкина не стало, огромный сундук с черновыми записями и тетрадями перешёл к его другу и наставнику Василию Андреевичу Жуковскому. Будучи в хороших отношениях с государем, Жуковский взял на себя полную ответственность за наследие Александра Сергеевича.

По легенде государь приказал уничтожить неугодные и вольнодумные тексты. Но уничтожил ли Жуковский хотя бы одну строчку, написанную Пушкиным? Многие склоняются к тому, что он оставил всё. Самые вольнодумные тексты он припрятал до лучших времён и возможно некоторые рукописи Пушкина ещё предстоит найти историкам.

Гавриилиада

ПОЭМАВоистину еврейки молодойМне дорого душевное спасенье.Приди ко мне, прелестный ангел мой,И мирное прими благословенье.Спасти хочу земную красоту!Любезных уст улыбкою довольный,Царю небес и господу-ХристуПою стихи на лире богомольной.Смиренных струн, быть может, наконецЕё пленят церковные напевы,И дух святой сойдёт на сердце девы;Властитель он и мыслей и сердец.Шестнадцать лет, невинное смиренье,Бровь тёмная, двух девственных холмовПод полотном упругое движенье,Нога любви, жемчужный ряд зубов…Зачем же ты, еврейка, улыбнулась,И по лицу румянец пробежал?Нет, милая, ты право, обманулась:Я не тебя, – Марию описал.В глуши полей, вдали Ерусалима,Вдали забав и юных волокит(Которых бес для гибели хранит),Красавица, никем ещё не зрима,Без прихотей вела спокойный век.Её супруг, почтенный человек,Седой старик, плохой столяр и плотник,В селенье был единственный работник.И день и ночь, имея много делТо с уровнем, то с верною пилою,То с топором, не много он смотрелНа прелести, которыми владел,И тайный цвет, которому судьбоюНазначена была иная честь,На стебельке не смел ещё процвесть.Ленивый муж своею старой лейкойВ час утренний не орошал его;Он как отец с невинной жил еврейкой,Её кормил – и больше ничего.Но, братие, с небес во время оноВсевышний бог склонил приветный взорНа стройный стан, на девственное лоноРабы своей – и, чувствуя задор,Он положил в премудрости глубокойБлагословить достойный вертоград,Сей вертоград, забытый, одинокой,Щедротою таинственных наград.Уже поля немая ночь объемлет;В своём углу Мария сладко дремлет.Всевышний рек, – и деве снится сон;Пред нею вдруг открылся небосклонВо глубине своей необозримой;В сиянии и славе нестерпимойТьмы ангелов волнуются, кипят,Бесчисленны летают серафимы,Струнами арф бряцают херувимы,Архангелы в безмолвии сидят,Главы закрыв лазурными крылами, —И, яркими одеян облаками,Предвечного стоит пред ними трон.И светел вдруг очам явился он…Все пали ниц… Умолкнул арфы звон.Склонив главу, едва Мария дышит,Дрожит как лист и голос бога слышит:«Краса земных любезных дочерей,Израиля надежда молодая!Зову тебя, любовию пылая,Причастница ты славы будь моей:Готовь себя к неведомой судьбине,Жених грядёт, грядёт к своей рабыне».Вновь облаком оделся божий трон;Восстал духов крылатый легион,И раздались небесной арфы звуки…Открыв уста, сложив умильно руки,Лицу небес Мария предстоит.Но что же так волнует и манитЕё к себе внимательные взоры?Кто сей в толпе придворных молодыхС неё очей не сводит голубых?Пернатый шлем, роскошные уборы,Сиянье крил и локонов златых,Высокий стан, взор томный и стыдливый—Всё нравится Марии молчаливой.Замечен он, один он сердцу мил!Гордись, гордись, архангел Гавриил!Пропало всё. – Не внемля детской пени,На полотне так исчезают тени,Рождённые в волшебном фонаре.Красавица проснулась на зареИ нежилась на ложе томной лени.Но дивный сон, но милый ГавриилИз памяти её не выходил.Царя небес пленить она хотела,Его слова приятны были ей,И перед ним она благоговела, —Но Гавриил казался ей милей…Так иногда супругу генералаЗатянутый прельщает адъютант.Что делать нам? судьба так приказала, —Согласны в том невежда и педант.Поговорим о странностях любви(Другого я не смыслю разговора).В те дни, когда от огненного взораМы чувствуем волнение в крови,Когда тоска обманчивых желанийОбъемлет нас и душу тяготит,И всюду нас преследует, томитПредмет один и думы и страданий, —Не правда ли? в толпе младых друзейНаперсника мы ищем и находим.С ним тайный глас мучительных страстейНаречием восторгов переводим.Когда же мы поймали на летуКрылатый миг небесных упоенийИ к радостям на ложе наслажденийСтыдливую склонили красоту,Когда любви забыли мы страданьеИ нечего нам более желать, —Чтоб оживить о ней воспоминанье,С наперсником мы любим поболтать.И ты, господь! познал её волненье,И ты пылал, о боже, как и мы.Создателю постыло всё творенье,Наскучило небесное моленье, —Он сочинял любовные псалмыИ громко пел: «Люблю, люблю Марию,В унынии бессмертие влачу…Где крылия? к Марии полечуИ на груди красавицы почию!..»И прочее… всё, что придумать мог. —Творец любил восточный, пёстрый слог.Потом, призвав любимца Гавриила,Свою любовь он прозой объяснял.Беседы их нам церковь утаила,Евангелист немного оплошал!Но говорит армянское преданье,Что царь небес, не пожалев похвал,В Меркурии архангела избрал,Заметя в нём и ум и дарованье —И вечерком к Марии подослал.Архангелу другой хотелось чести:Нередко он в посольствах был счастлив;Переносить записочки да вестиХоть выгодно, но он самолюбив.И славы сын, намеренье сокрыв,Стал нехотя услужливый угодникЦарю небес… а по земному сводник.Но, старый враг, не дремлет сатана!Услышал он, шатаясь в белом свете,Что бог имел еврейку на примете,Красавицу, которая должнаСпасти наш род от вечной муки ада.Лукавому великая досада —Хлопочет он. Всевышний между темНа небесах сидел в уныньи сладком,Весь мир забыл, не правил он ничем —И без него всё шло своим порядком.Что ж делает Мария? Где она,Иосифа печальная супруга?В своём саду, печальных дум полна,Проводит час невинного досугаИ снова ждёт пленительного сна.С её души не сходит образ милый,К архангелу летит душой унылой.В прохладе пальм, под говором ручьяЗадумалась красавица моя;Не мило ей цветов благоуханье,Не весело прозрачных вод журчанье…И видит вдруг: прекрасная змия,Приманчивой блистая чешуёю,В тени ветвей качается над неюИ говорит: «Любимица небес!Не убегай, – я пленник твой послушный…»Возможно ли? О, чудо из чудес!Кто ж говорил Марии простодушной,Кто ж это был? Увы, конечно, бес.Краса змии, цветов разнообразность,Её привет, огонь лукавых глазПонравились Марии в тот же час.Чтоб усладить младого сердца праздность,На сатане покоя нежный взор,С ним завела опасный разговор:«Кто ты, змия? По льстивому напеву,По красоте, по блеску, по глазам —Я узнаю того, кто нашу ЕвуПривлечь успел к таинственному древуИ там склонил несчастную к грехам.Ты погубил неопытную деву,А с нею весь адамов род и нас.Мы в бездне бед невольно потонули.Не стыдно ли?»«Попы вас обманули,И Еву я не погубил, а спас!»«Спас! от кого?»«От бога»«Враг опасный!»«Он был влюблён…» «Послушай, берегись!»«Он к ней пылал —»«Молчи!»«– любовью страстной,Она была в опасности ужасной».«Змия, ты лжёшь!»«Ей богу!»«Не божись».«Но выслушай…»Подумала Мария:Не хорошо в саду, наедине,Украдкою внимать наветам змия,И кстати ли поверить сатане?Но царь небес меня хранит и любит,Всевышний благ: он верно не погубитСвоей рабы, – за что ж? за разговор!К тому же он не даст меня в обиду,Да и змия скромна довольно с виду.Какой тут грех? где зло? пустое, вздор! —Подумала и ухо приклонила,Забыв на час любовь и Гавриила.Лукавый бес, надменно развернувГремучий хвост, согнув дугою шею,С ветвей скользит – и падает пред нею;Желаний огнь во грудь её вдохнув,Он говорит:«С рассказом МоисеяНе соглашу рассказа моего:Он вымыслом хотел пленить еврея,Он важно лгал, – и слушали его.Бог наградил в нём слог и ум покорный,Стал Моисей известный господин,Но я, поверь, – историк не придворный,Не нужен мне пророка важный чин!Они должны, красавицы другие,Завидовать огню твоих очей;Ты рождена, о скромная Мария,Чтоб изумлять адамовых детей,Чтоб властвовать над лёгкими сердцами,Улыбкою блаженство им дарить,Сводить с ума двумя-тремя словами,По прихоти – любить и не любить…Вот жребий твой. Как ты – младая ЕваВ своём саду скромна, умна, мила,Но без любви в унынии цвела;Всегда одни, глаз-нà-глаз, муж и деваНа берегах Эдема светлых рекВ спокойствии вели невинный век.Скучна была их дней однообразность.Ни рощи сень, ни молодость, нипраздность—Ничто любви не воскрешало в них;Рука с рукой гуляли, пили, ели,Зевали днём, а ночью не имелиНи страстных игр, ни радостей живых…Что скажешь ты? Тиран несправедливый,Еврейский бог, угрюмый и ревнивый,Адамову подругу полюбя,Её хранил для самого себя…Какая честь и что за наслажденье!На небесах как будто в заточенье,У ног его молися да молись,Хвали его, красе его дивись,Взглянуть не смей украдкой на другого,С архангелом тихонько молвить слово;Вот жребий той, которую творецСебе возьмёт в подруги наконец.И что ж потом? За скуку, за мученье,Награда вся дьячков осиплых пенье,Свечи, старух докучная мольба,Да чад кадил, да образ под алмазом,Написанный каким-то богомазом…Как весело! Завидная судьба!Мне стало жаль моей прелестной Евы;Решился я, создателю на зло,Разрушить сон и юноши и девы.Ты слышала, как всё произошло?Два яблока, вися на ветке дивной(Счастливый знак, любви симвòлпризывный),Открыли ей неясную мечту.Проснулися неясные желанья;Она свою познала красоту,И негу чувств, и сердца трепетанье,И юного супруга наготу!Я видел их! любви – моей науки —Прекрасное начало видел я.В глухой лесок ушла чета моя…Там быстро их блуждали взгляды, руки…Меж милых ног супруги молодойЗаботливый, неловкой и немой,Адам искал восторгов упоенья,Неистовым исполненный огнём,Он вопрошал источник наслажденьяИ, закипев душой, терялся в нём…И не страшась божественного гнева,Вся в пламени, власы раскинув, Ева,Едва, едва устами шевеля,Лобзанием Адаму отвечала,В слезах любви, в бесчувствии лежалаПод сенью пальм, – и юная земляЛюбовников цветами покрывала.Блаженный день! Увенчанный супругЖену ласкал с утра до темной ночи,Во тьме ночной смыкал он редко очи,Как их тогда украшен был досуг!Ты знаешь: бог, утехи прерывая,Чету мою лишил навеки рая.Он их изгнал из милой стороны,Где без трудов они так долго жилиИ дни свои невинно проводилиВ объятиях ленивой тишины.Но им открыл я тайну сладострастьяИ младости весёлые права,Томленье чувств, восторги, слезы счастья,И поцелуй, и нежные слова.Скажи теперь: ужели я предатель?Ужель Адам несчастлив от меня?Не думаю, но знаю только я,Что с Евою остался я приятель».Умолкнул бес. Мария в тишинеКоварному внимала сатане.«Что ж? – думала, – быть может,                                              прав лукавый;Слыхала я: ни почестьми, ни славой,Ни золотом блаженства не купить;Слыхала я, что надобно любить…Любить! Но как, зачем и что такое…»А между тем вниманье молодоеЛовило всё в рассказах сатаны:И действия и странные причины,И смелый слог и вольные картины…(Охотники мы все до новизны.)Час от часу неясное началоОпасных дум казалось ей ясней,И вдруг змии как будто не бывало —И новое явленье перед ней:Мария зрит красавца молодого.У ног её, не говоря ни слова,К ней устремив чудесный блеск очей,Чего-то он красноречиво просит,Одной рукой цветочек ей подносит,Другою мнёт простое полотноИ крадётся под ризы торопливо,И лёгкий перст касается игривоДо милых тайн… Всё для Марии диво,Всё кажется ей ново, мудрено, —А между тем румянец не стыдливыйНа девственных ланитах заиграл —И томный жар и вздох нетерпеливыйМладую грудь Марии подымал.Она молчит: но вдруг не стало мочи,Закрылися блистательные очи,К лукавому склонив на грудь главу,Вскричала: ах!.. и пала на траву…О милый друг! кому я посвятилМой первый сон надежды и желанья,Красавица, которой был я мил,Простишь ли мне мои воспоминанья?Мои грехи, забавы юных дней,Те вечера, когда в семье твоей,При матери докучливой и строгойТебя томил я тайною тревогойИ просветил невинные красы?Я научил послушливую рукуОбманывать печальную разлукуИ услаждать безмолвные часы,Бессонницы девическую муку.Но молодость утрачена твоя,От бледных уст улыбка отлетела,Твоя краса во цвете помертвела…Простишь ли мне, о милая моя!Отец греха, Марии враг лукавый,Ты стал и был пред нею виноват;Ах, и тебе приятен был разврат…И ты успел преступною забавойВсевышнего супругу просветитьИ дерзостью невинность изумить.Гордись, гордись своей проклятой славой!Спеши ловить… но близок, близок час!Вот меркнет свет, заката луч угас.Всё тихо. Вдруг над девой утомлённойШумя парит архангел окрилённый, —Посол любви, блестящий сын небес.От ужаса при виде ГавриилаКрасавица лицо своё закрыла…Пред ним восстав, смутился мрачный бесИ говорит: «Счастливец горделивый,Кто звал тебя? Зачем оставил тыНебесный двор, эфира высоты?Зачем мешать утехе молчаливой,Занятиям чувствительной четы?»Но Гавриил, нахмуря взгляд ревнивый,Рек на вопрос и дерзкий и шутливый:«Безумный враг небесной красоты,Повеса злой, изгнанник безнадёжный,Ты соблазнил красу Марии нежнойИ смеешь мне вопросы задавать!Беги сейчас, бесстыдник, раб мятежный,Иль я тебя заставлю трепетать!»«Не трепетал от ваших я придворных,Всевышнего прислужников покорных,От сводников небесного царя!» —Проклятый рек и, злобою горя,Наморщив лоб, скосясь, кусая губы,Архангела ударил прямо в зубы.Раздался крик, шатнулся ГавриилИ левое колено преклонил;Но вдруг восстал, исполнен новым жаром,И сатану нечаянным ударомХватил в висок. Бес ахнул, побледнел —И ворвались в объятия друг другу.Ни Гавриил, ни бес не одолел:Сплетённые кружась идут по лугу,На вражью грудь опершись бородой,Соединив крест на крест ноги, руки,То силою, то хитростью наукиХотят увлечь друг друга за собой.Не правда ли? вы помните то поле,Друзья мои, где в прежни дни, весной,Оставя класс, играли мы на волеИ тешились отважною борьбой.Усталые, забыв и брань и речи,Так ангелы боролись меж собой.Подземный царь, буян широкоплечий,Вотще кряхтел с увёртливым врагом,И, наконец, желая кончить разом,С архангела пернатый сбил шелом,Златой шелом, украшенный алмазом.Схватив врага за мягкие власы,Он сзади гнёт могучею рукоюК сырой земле. Мария пред собоюАрхангела зрит юные красыИ за него в безмолвии трепещет.Уж ломит бес, уж ад в восторге плещет;По счастию проворный ГавриилВпился ему в то место роковое(Излишнее почти во всяком бое),В надменный член, которым бес грешил.Лукавый пал, пощады запросилИ в тёмный ад едва нашёл дорогу.На дивный бой, на страшную тревогуКрасавица глядела чуть дыша;Когда же к ней, свой подвиг соверша,Приветливо архангел обратился,Огонь любви в лице её разлилсяИ нежностью исполнилась душа.Ах, как была еврейка хороша!..Посол краснел и чувствия чужиеТак изъяснял в божественных словах:«О радуйся, невинная Мария!Любовь с тобой, прекрасна ты в женах;Стократ блажен твой плод благословенный,Спасёт он мир и ниспровергнет ад…Но признаюсь душою откровенной,Отец его блаженнее стократ!»И перед ней коленопреклонённыйОн между тем ей нежно руку жал…Потупя взор, прекрасная вздыхала,И Гавриил её поцеловал.Смутясь она краснела и молчала,Её груди дерзнул коснуться он…«Оставь меня!» – Мария прошептала,И в тот же миг лобзаньем заглушенНевинности последний крик и стон…Что делать ей? Что скажет бог ревнивый?Не сетуйте, красавицы мои,О женщины, наперсницы любви,Умеете вы хитростью счастливойОбманывать вниманье женихаИ знатоков внимательные взоры,И на следы приятного грехаНевинности набрасывать уборы…От матери проказливая дочьБерет урок стыдливости покорнойИ мнимых мук, и с робостью притворнойИграет роль в решительную ночь;И поутру, оправясь понемногу,Встаёт бледна, чуть ходит, так томна.В восторге муж, мать шепчет: слава богу,А старый друг стучится у окна.Уж Гавриил с известием приятнымПо небесам летит путём обратным.Наперсника нетерпеливый богПриветствием встречает благодатным:«Что нового?» – «Я сделал всё, что мог,Я ей открыл». – «Ну что ж она?» —«Готова!»И царь небес, не говоря ни слова,С престола встал и манием бровейВсех удалил, как древний бог Гомера,Когда смирял бесчисленных детей;Но Греции навек погасла вера,Зевеса нет, мы сделались умней!Упоена живым воспоминаньем,В своём углу Мария в тишинеПокоилась на смятой простыне.Душа горит и негой и желаньем,Младую грудь волнует новый жар.Она зовёт тихонько Гавриила,Его любви готовя тайный дар,Ночной покров ногою отдалила,Довольный взор с улыбкою склонила,И, счастлива в прелестной наготе,Сама своей дивится красоте.Но между тем в задумчивости нежнойОна грешит, – прелестна и томна,И чашу пьёт отрады безмятежной.Смеёшься ты, лукавый сатана!И что же! вдруг мохнатый, белокрылыйВ её окно влетает голубь милый,Над нею он порхает и кружитИ пробует весёлые напевы,И вдруг летит в колени милой девы,Над розою садится и дрожит,Клюёт её, копышется, вертится,И носиком и ножками трудится.Он, точно он! – Мария поняла,Что в голубе другого угощала;Колени сжав, еврейка закричала,Вздыхать, дрожать, молиться начала,Заплакала, но голубь торжествует,В жару любви трепещет и воркует,И падает, объятый лёгким сном,Приосеня цветок любви крылом.Он улетел. Усталая МарияПодумала: «Вот шалости какие!Один, два, три! – как это им не лень?Могу сказать, перенесла тревогу:Досталась я в один и тот же деньЛукавому, архангелу и богу».Всевышний бог, как водится, потомПризнал своим еврейской девы сына,Но Гавриил (завидная судьбина!)Не преставал являться ей тайком;Как многие, Иосиф был утешен,Он пред женой попрежнему безгрешен,Христа любил как сына своего,За то господь и наградил его!Аминь, аминь! Чем кончу я рассказы?Навек забыв старинные проказы,Я пел тебя, крылатый Гавриил,Смиренных струн тебе я посвятилУсердное, спасительное пенье:Храни меня, внемли моё моленье!Досель я был еретиком в любви,Младых богинь безумный обожатель,Друг демона, повеса и предатель…Раскаянье моё благослови!Приемлю я намеренья благие,Переменюсь: Елену видел я;Она мила как нежная Мария!Подвластна ей навек душа моя.Моим речам придай очарованье,Понравиться поведай тайну мне,В её душе зажги любви желанье,Не то пойду молиться сатане!Но дни бегут, и время сединоюМою главу тишком посеребрит,И важный брак с любезною женоюПред алтарём меня соединит.Иосифа прекрасный утешитель!Молю тебя, колена преклоня,О рогачей заступник и хранитель,Молю – тогда благослови меня,Даруй ты мне беспечность и смиренье,Даруй ты мне терпенье вновь и вновьСпокойный сон, в супруге уверенье,В семействе мир и к ближнему любовь!1821Примечания

Поэму «Гавриилиада» (ошибочное наименование – «Гаврилиада») он предположительно написал в возрасте 22 лет, когда находился в Кишинёве, Молдавия. Сюжет произведения посвящён евангельскому эпизоду «Благовещение Пресвятой Богородицы». Согласно евангелисту Луке – единственному, у кого описано Благовещение, к Деве Марии явился архангел Гавриил. Он и принёс будущей Богородице радостную весть о том, что скоро она произведёт на свет Сына Божия.

Пушкин в поэме «Гавриилиада» обыграл этот евангельский сюжет несколько… посвоему.

По условиям цензуры некоторое время произведение было известно только в узком кругу друзей Пушкина, но начиная с лета 1822 года стало расходиться в списках.

Вечером в парке. Неизвестный художник. XIX в.

Монах

Песнь первая

Святой монах, грехопадение, юбка

Хочу воспеть, как дух нечистый адаОсёдлан был брадатым стариком;Как овладел он черным клобуком,Как он втолкнул Монаха грешных в стадо.Певец любви, фернейский старичок,К тебе, Вольтер, я ныне обращаюсь.Куда, скажи, девался твой смычок,Которым я в Жан д’Арке восхищаюсь,Где кисть твоя, скажи, ужели ввекИх ни один не найдёт человек?Вольтер! Султан французского Парнаса,Я не хочу седлать коня Пегаса,Я не хочу из муз наделать дам,Но дай лишь мне твою златую лиру,Я буду с ней всему известен миру.Ты хмуришься и говоришь: не дам.А ты поэт, проклятый Аполлоном,Испачкавший простенки кабаков,Под Геликон упавший в грязь с Вильоном,Не можешь ли ты мне помочь, Барков?С усмешкою даёшь ты мне скрыпицу,Сулишь вино и музу пол-девицу:«Последуй лишь примеру моему».Нет, нет, Барков! скрыпицы не возьму,Я стану петь, что в голову придётся,Пусть как-нибудь стих за стихом польётся.Невдалеке от тех прекрасных мест,Где дерзостный восстал Иван-великой,На голове златой носящий крест,В глуши лесов, в пустыне мрачной, дикой,Был монастырь; в глухих его стенахПод старость лет один седой МонахСвятым житьём, молитвами спасалсяИ дней к концу спокойно приближался.Наш труженик не слишком был богат,За пышность он не мог попасться в ад.Имел кота, имел псалтирь и чётки,Клобук, стихарь да штоф зелёной водки.Взошедши в дом, где мирно жил Монах,Не золота увидели б вы горы,Не мрамор там прельстил бы ваши взоры,Там не висел Рафаель на стенах.Увидели б вы стул об трёх ногах,Да в уголку скамейка в пол-аршина,На коей спал и завтракал Монах.Там пуховик над лавкой не вздувался.Хотя монах, он в пухе не валялсяМеж двух простынь на мягких тюфяках.Весь круглый год святой отец постился,Весь божий день он в келье провождал,«Помилуй мя» в полголоса читал,Ел плотно, спал и всякий час молился.А ты, Монах, мятежный езуит!Красней теперь, коль ты краснеть умеешь,Коль совести хоть капельку имеешь;Красней и ты, богатый Кармелит,И ты стыдись, Печерской Лавры житель,Сердец и душ смиренный повелитель…Но, лира! стой! – Далеко занеслоУже меня противу рясок рвенье;Бесить попов не наше ремесло.Панкратий жил счастлив в уединенье,Надеялся увидеть вскоре рай,Но ни один земли безвестный крайЗащитить нас от дьявола не может.И в тех местах, где чёрный сатанаПод стражею от злости когти гложет,Узнали вдруг, что разгороженаК монастырям свободная дорога.И вдруг толпой все черти поднялись,По воздуху на крыльях понеслись —Иной в Париж к плешивым картезианцам.С копейками, с червонцами полез,Тот в Ватикан к брюхатым итальянцамБургонского и макарони нёс;Тот девкою с прелатом повалился,Тот молодцом к монашенкам пустился.И слышал я, что будто старый поп,Одной ногой уже вступивший в гроб,Двух молодых венчал перед налоем.Чёрт прибежал амуров с целым роем,И вдруг дьячок на крылосе всхрапел,Поп замолчал – на девицу глядел,А девица на дьякона глядела.У жениха кровь сильно закипела,А бес всех их к себе же в ад повёл.Уж темна ночь на небеса всходила,Уж в городах утих вседневный шум,Луна в окно Монаха осветила.В молитвенник весь устремивший ум,Панкратий наш Николы пред иконойСо вздохами земные клал поклоны.Пришёл Молок (так дьявола зовут),Панкратия под чёрной ряской скрылся.Святой Монах молился уж, молился,Вздыхал, вздыхал, а дьявол тут как тут.Бьёт час, Молок не хочет отцепиться,Бьёт два, бьёт три – нечистый всё сидит.«Уж будешь мой», – он сам с собой ворчит.А наш старик уж перестал креститься,На лавку сел, потёр глаза, зевнул,С молитвою три раза протянулся,Зевнул опять, и… чуть-чуть не заснул.Однако ж нет! Панкратий вдруг проснулся,И снова бес Монаха соблазнять,Чтоб усыпить, Боброва стал читать.Монах скучал, Монах тому дивился.Век не зевал, как богу он молился.Но – нет уж сил; кресты, псалтирь, слова, —Всё позабыл; седая голова,Как яблоко, по груди покатилась,Со лбу рука в колени опустилась,Молитвенник упал из рук под стол,Святой вздремал, всхрапел, как старый вол.Несчастный! спи… Панкратий вдруг                                                        проснулся,Взад и вперёд со страхом оглянулся,Перекрестясь с постели он встаёт,Глядит вокруг – светильня нагорела;Чуть слабый свет вокруг себя лиёт;Что-то в углу как будто забелело.Монах идёт – что ж? юбку видит он.«Что вижу я!.. иль это только сон? —Вскричал Монах, остолбенев, бледнея. —Как! это что?..» – и, продолжать не смея,Как вкопанный, пред белой юбкой стал,Молчал, краснел, смущался, трепетал.Огню любви единственна преграда,Любовника сладчайшая наградаИ прелестей единственный покров,О юбка! речь к тебе я обращаю,Строки сии тебе я посвящаю,Одушеви перо моё, любовь!Люблю тебя, о юбка дорогая,Когда, меня под вечер ожидая,Наталья, сняв парчовый сарафан,Тобою лишь окружит тонкий стан.Что может быть тогда тебя милее?И ты, виясь вокруг прекрасных ног,Струи ручьёв прозрачнее, светлее,Касаешься тех мест, где юный богПокоится меж розой и лилеей.Иль, как Филон, за Хлоей побежав,Прижать её в объятия стремится,Зелёный куст тебя вдруг удержав…Она должна, стыдясь, остановиться.Но поздно всё, Филон, её догнав,С ней на траву душистую валится,И пламенна, дрожащая рукаСчастливого любовью пастухаТебя за край тихонько поднимает…Она ему взор томный осклабляет,И он… но нет; не смею продолжать.Я трепещу, и сердце сильно бьётся,И, может быть, читатели, как знать?И ваша кровь с стремленьем страсти                                                         льётся.Но наш Монах о юбке рассуждалНе так, как я (я молод, не постриженИ счастием нимало не обижен).Он не был рад, что юбку увидал,И в тот же час смекнул и догадался,Что в когти он нечистого попался.