Печать Забвения

— Они не просто его изъяли, — тихо сказал Орлов, глядя на неподвижное зеркало Молвинского пруда, в котором бессмысленно отражались чужие, равнодушные звезды. — Они навели порядок. По всем правилам делопроизводства Российской Империи.

Он повернулся к онемевшему сторожу, которого двое полицейских уже вели под руки к пролетке:

— Завтра в газетах напишут, что в Екатерингофе прорвало химические стоки кожевенных мануфактур. Пруд оцепят, засыплют известью и уложат булыжником. А через год никто в этой части города не вспомнит, что здесь вообще когда-то была вода.

— Мы должны пойти к градоначальнику, — с отчаянием в голосе произнесла Анфиса, хватая его за рукав шинели. — К министру внутренних дел! Это самоуправство, Орлов! Наш Кабинет учрежден указом императора для расследования и защиты баланса между людьми и Навью!

Орлов посмотрел на нее — долго, тяжело, с той трезвой и безжалостной ясностью, которой научили его годы службы в охранных отделениях.

— Градоначальник подписал разрешение на вырубку парка вчера утром, Анфиса Васильевна. Я видел сводку в канцелярии. Наш Кабинет подчиняется Третьему департаменту. А эта бумага… — он коснулся груди, где лежало стекло, — исходит от людей, которые кладут доклады на стол непосредственно Государю.

Ветер над прудом внезапно стих.

В повисшей тишине до них донесся далекий, ровный перестук копыт. По набережной Екатерингофки, не зажигая фонарей, двигался закрытый черный фургон с зарешеченными узкими бойницами вместо окон.

Экипаж не остановился. Он лишь притормозил на мосту на пару секунд — словно невидимый наблюдатель сквозь темные шторки удовлетворенно окинул взглядом остекленевший водоем, — а затем прибавил ходу и растворился в промозглом петроградском тумане, увозя в своем чреве очередную запечатанную частицу городской души.

Глава 3: Визит из Канцелярии

Утро над Фонтанкой занялось тусклым, оловянным светом. Дождь прекратился, но на смену ему приполз типичный осенний петербургский морок — плотный, пахнущий угольной гарью и гнилой речной тиной туман, сквозь который фасады доходных домов казались гигантскими серыми айсбергами.

В Кабинете Чудесных Расследований не спали всю ночь.

На длинном дубовом столе перед Орловым лежала развернутая топографическая карта Санкт-Петербурга. Красными чернилами следователь методично обводил участки, откуда за последние два месяца поступали странные донесения: Васильевский остров, район Новой Голландии, Литейная часть, Екатерингофский парк. Линии складывались не в хаотичный узор происшествий, а в правильную геометрическую сеть — широкие концентрические кольца, стягивающиеся к единому центру.

К Петропавловской крепости.

— Они закрывают сектора, — негромко произнес Орлов, не отрывая взгляда от карты. Его глаза покраснели от табачного дыма и бессонницы, на щеках проступила темная щетина. — Район за районом. Методично, как при генеральной переписи населения. Сначала окраины, где свидетелей меньше, а нечисть слабее. Теперь подобрались к старым кварталам.

Анфиса сидела на широком подоконнике, подобрав под себя ноги и обхватив колени руками. Она сменила мокрое платье на простую шерстяную юбку и глухой темный жакет, но все равно казалась озябшей. Ее взгляд был устремлен в серое окно, где из тумана изредка выныривали черные силуэты барж.

— Тимофей Семенович, — тихо позвала она, не оборачиваясь. — Покажите еще раз ту книгу.

Архивариус, сидевший на стремянке у дальнего шкафа, тяжело вздохнул, шурша ветхими страницами фолианта в сафьяновом переплете.

— «Оптические куриозы и уловление теней», издание Лейпцигское, 1784 год, — проскрипел старик, осторожно спускаясь на скрипучий паркет. — Сочинение аббата Кальмета и лейб-медика прусского двора доктора Вейсмана. Здесь черным по белому писано: «Ежели свет суть первая форма творения, то духи стихийные суть свет отраженный, застрявший в плотных парах дольнего мира. И как зеркало способно задержать луч солнца, такожде и зеркало тайного состава, серебром и солями ртути умащенное, способно удержать образ призрака, лишая его движения и сопричастия с миром живых».

— Значит, Чарторыйский не изобрел ничего нового, — Орлов прикурил очередную папиросу, чиркнув серной спичкой о ребро стола. — Он просто поставил старую чернокнижную теорию на казенное довольствие и фабричную основу. Новое министерство, новые оклады, новые штаты.

Договорить он не успел.

Снизу, из вестибюля, донесся резкий звон дверного колокольчика, за которым последовал тяжелый, размеренный шаг нескольких пар сапог. Никакой спешки, никакой суеты, свойственной посыльным или чинам городской полиции. Так ходили люди, твердо знающие: двери, к которым они приближаются, откроются перед ними в любом случае.

Дверь в приемную Кабинета распахнулась без стука.

Первым вошел жандармский офицер в чине ротмистра — высокий, сухой, с безупречно выглаженными аксельбантами и абсолютно неподвижным, словно вылепленным из парафина лицом. Он встал у косяка, придерживая рукой эфес палаша.

Вслед за ним в комнату неспешно шагнул тот самый человек, которого Орлов накануне мельком видел в карете у Симеоновского моста.

Вблизи он казался еще более бледным. Лет пятидесяти пяти, худощавый, с правильными, благородными чертами лица, в которых не читалось ни малейшего следа усталости. Темно-зеленый сюртук с золотыми пуговицами Тайного совета сидел на нем как вторая кожа. На шее белел тугой крахмальный воротничок, перехваченный скромной черной лентой с некрупным аметистом. В левой руке гость держал элегантную трость темного эбенового дерева с гладким набалдашником из горного хрусталя.

За спиной тайного советника бесшумной тенью замер третий вошедший — кряжистый, широкоплечий мужчина в глухом сером чекмене без знаков различия. Его правый глаз был скрыт круглой шорой из черной тисненой кожи, а левый, водянисто-голубой, смотрел в пространство с пугающей, механической пустотой. Под полой его чекменя угадывались очертания массивного револьвера и длинного кожаного футляра.

«Фрол», — мгновенно вспомнил Орлов надпись на стеклянном осколке из Екатерингофа.

— Господа, — голос тайного советника был негромким, бархатистым, с едва заметным приятным польским акцентом. Он мягко снял тонкие лайковые перчатки и бросил их на краешек стола Орлова, прямо поверх секретной карты. — Прошу простить столь ранний визит. Однако государственные надобности, как вам известно, не сообразуются с графиком сна подданных.

Тимофей Семенович на стремянке мелко перекрестился за спиной, а затем торопливо соскочил вниз, склоняясь в глубоком, подобострастном поклоне, вбитом в него десятилетиями канцелярской службы: — Ваше превосходительство… Юлиан Вацлавович… Честь великая… Не изволили предупредить…

— Полно, Тимофей Семенович, — Чарторыйский слегка шевельнул пальцами, пресекая излияния архивариуса. — Мы с вами слишком старые служаки, чтобы тратить время на чинопочитание. Здравствуйте, капитан Орлов. Сударыня Ветрова.

Он слегка наклонил голову в сторону Анфисы. Взгляд его при этом скользнул по ее лицу так, будто он осматривал музейный экспонат сомнительной сохранности.

— Чем обязан Особый Кабинет вниманию столь высокого лица? — Орлов даже не подумал вытянуться во фрунт. Он остался стоять, зажав папиросу в углу рта, и только тяжелая волна его внутреннего сопротивления — его врожденная «железная воля» — медленно, неощутимо для обычных людей начала заполнять тесную комнату, создавая невидимый барьер между гостями и Анфисой.

Чарторыйский почувствовал это. Его брови едва заметно приподнялись, в глазах мелькнул профессиональный, почти научный интерес. Хрустальный набалдашник его трости слабо мигнул изнутри крошечной фиолетовой искрой, поглощая часть направленной на него ментальной тяжести.

— О, вы защищаетесь, Глеб Сергеевич, — тихо усмехнулся советник. — Похвально. В вашей аттестации из Отдельного корпуса жандармов весьма лестно отзывались о вашей стойкости против аномальных эманаций. Именно это качество, вкупе с вашим несомненным патриотизмом, и привело меня сюда.

Чарторыйский сделал знак ротмистру. Тот положил на стол перед Орловым тисненую сафьяновую папку с золотым государственным гербом.

— Высочайший указ от одиннадцатого числа сего месяца, — произнес Чарторыйский, оперевшись обеими руками на трость. — Во внимание к участившимся беспорядкам, инспирированным так называемыми «стихийными сущностями», а равно принимая во внимание пагубные последствия технического экстремизма небезызвестного инженера Смирнова и фанатизма церковных кликуш… Государь Император соизволил учредить Временный Комитет Общественного Спокойствия и Государственной Санитарии.

— Санитарии? — переспросила Анфиса, сделав шаг вперед от окна. Ее голос дрожал от сдерживаемого гнева. — Вы называете истребление памяти санитарией?

Чарторыйский перевел на нее спокойный, ясный взгляд.

— Сударыня, когда в городе вспыхивает холера, власти не вступают в богословские диспуты с холерными вибрионами. Их заливают хлорной известью. Ваш так называемый «фольклор» — это духовная холера Империи. Век пара, электричества и точных наук не может соседствовать с существами, чье бытие основано на темном суеверии темных мужиков. Из-за вашей снисходительности к этим тварям полгода назад чуть не сгорел Путиловский завод, а толпа фанатиков едва не разнесла правительственный квартал.

— Мы спасли город от катастрофы, — жестко отрезал Орлов. — И вы это знаете, ваше превосходительство. Если бы не Анфиса Васильевна, смирновский «Колокол» выжег бы половину столичного гарнизона.

— Вы устранили симптомы, капитан. Я же устраняю причину болезни, — Чарторыйский шагнул ближе к столу. — Магия нестабильна. Она иррациональна. Ей не место на улицах регулярного европейского города. Но заметьте — я не уподобляюсь покойному князю Ярославскому, пытавшемуся выжимать из духов механическую силу, и не уподобляюсь епископу Митрофанию с его кострами. Я гуманен. Мой метод — архивация.

— Вы запираете их в стекло, — тихо сказала Анфиса. — Вы заставляете людей забывать собственное детство, сказки матерей, покой в собственных домах. Вы превращаете живой Петербург в гипсовый склеп.

— Я превращаю Петербург в идеальный часовой механизм, сударыня, где шестеренки не сбоят из-за того, что кухарке в подвале померещился домовой, — сухо парировал советник.

Он снова посмотрел на Орлова: — Департамент Общественного Спокойствия забирает под свою юрисдикцию все дела, связанные с автохтонными аномалиями. Деятельность Особого Кабинета приостанавливается. Все ваши архивы, картотеки, вещественные доказательства и образцы подлежат немедленной описи и передаче моим ревизорам.

Фрол за спиной советника сделал полшага вперед. Его единственный глаз вперился в массивный несгораемый сейф в углу кабинета.

— А если мы откажемся? — рука Орлова незаметно опустилась к карману сюртука, где лежала рукоять табельного револьвера.

Чарторыйский улыбнулся — мягко, почти с отеческим сожалением:

— Глеб Сергеевич, вы умный офицер. Не вынуждайте меня вспоминать о статье сто сорок второй Уложения о наказаниях — о неповиновении Высочайшей воле в условиях чрезвычайного положения. Вы нужны Империи. Ваша способность подавлять маскирующие чары тварей уникальна. Я предлагаю вам чин полковника и должность старшего инспектора в моем Комитете. С полным пансионом и неограниченным кредитом в Государственном банке.

— А Анфиса Васильевна? — с ледяным спокойствием спросил следователь.

Взгляд Чарторыйского на мгновение стал острее бритвы:

— Барышне Ветровой будет предложено покинуть столицу в двадцатичетырехчасовой срок. Родовое имение в Псковской губернии — прекрасное, тихое место для дамы ее сложения. Там она сможет беспрепятственно предаваться воспоминаниям… пока они еще не стерлись окончательно.

В комнате повисла тяжелая, гулкая тишина. Было слышно, как за окном с натужным свистом выпускает пар невидимый в тумане катер на Фонтанке.

Анфиса побледнела, но не отвела взгляда. Орлов медленно вынул папиросу изо рта, затушил ее о медную пепельницу и выпрямился во весь свой немалый рост.

— Передайте Его Императорскому Величеству, ваше превосходительство, — четко, чеканя каждое слово, произнес следователь, — что капитан Орлов давал присягу защищать покой подданных Государя. Всех подданных. И живых людей, и тех созданий, чьим дыханием этот город был основан на финских болотах. А быть тюремщиком чужой памяти я не нанимался.

Чарторыйский не рассердился. Он лишь медленно кивнул, словно предвидел именно такой ответ и уже заранее внес его в графу расходов.

— Жаль, — негромко произнес он, надевая перчатки обратно на холеные руки. — Искренне жаль, капитан. Вы романтик, а романтики в наше время кончают либо в сумасшедших домах, либо на каторжных рудниках.

Он повернулся к выходу, но у самых дверей остановился и, не оборачиваясь, бросил:

— До полудня завтрашнего дня помещение должно быть сдано комендантской роте. Не делайте глупостей, господа. Фрол очень не любит лишней писанины при составлении протоколов задержания.

Тайный советник вышел. Жандармский ротмистр последовал за ним, а за ними, тяжело шаркая коваными подошвами, двинулся одноглазый Фрол. На пороге он на мгновение задержался, медленно перевел свой мертвый взгляд с Орлова на Анфису, и в глубине его зрачка на долю секунды вспыхнул тусклый, белесый огонек — словно отражение магниевой вспышки, навеки выжегшей из него все человеческое.

Дверь закрылась.

Тимофей Семенович обессиленно опустился на стул, схватившись за сердце: — Пропали… Господи Иисусе, теперь уж точно пропали… Это же Чарторыйский! Он самого обер-прокурора Синода на ковер вызывал…

— Замолчите, Тимофей, — хрипло сказал Орлов.

Он подошел к сейфу, резко повернул тяжелый латунный вертушок и распахнул толстую стальную дверцу. Внутри, аккуратно перевязанные бечевкой, лежали дела, которые они вели последние два года — сотни протоколов, записей заклинаний, зарисовок и показаний свидетелей.

— Что вы делаете, Глеб? — Анфиса подошла к нему, тронув за плечо.

— Спасаю то, что еще можно спасти, — Орлов начал вынимать папки и бросать их на стол. — Завтра в полдень здесь будут жандармы с фотокамерами и серной кислотой. Они не оставят от архива даже пепла. Тимофей Семенович, берите ящики. Пакуем только полевые дневники и дела первой категории.

— Куда мы это денем? — спросила девушка, глядя на растущую гору бумаг. — Нас объявят в розыск к вечеру. Нас будут искать по всему Петербургу.

Орлов замер, держа в руках толстую тетрадь в черном коленкоровом переплете — записи по делу завода Ярославского.

— В городе, где все всё забывают, Анфиса, самое безопасное место — там, куда люди боятся заглядывать даже днем, — он поднял на нее тяжелый, решительный взгляд. — Собирайтесь. Нам предстоит навестить тех, кто еще помнит, как пахнет порох и кровь. И молитесь, чтобы они еще не превратились в стекло.