Бывшие. Ночь изменившая всё

Внутри дома всё ещё тише. Прохладный холл встречает гулкими стенами и запахом дорогой полировки. Мраморный пол отражает свет, и каждый мой шаг отдаётся эхом, будто я вторгаюсь в храм, где мне не рады. Охранник ведёт меня длинным коридором, стены которого украшены картинами .

Наконец, мы останавливаемся у массивной двери. Он толкает её и открывается просторный кабинет. — Проходите, присаживайтесь, — его голос приказной, сухой, как стальной щелчок. — Господин Ветров сейчас к вам подойдёт.

И, не дожидаясь моего ответа, охранник исчезает за тяжёлой дверью, оставив меня одну.

Присаживаться я не собираюсь. Моё тело дрожит, будто вместо крови в жилах кипяток. Сердце колотится так, что я слышу его удары в висках. Я начинаю ходить по кабинету, шаг за шагом, меряю пространство, как зверь в клетке. Невольно оглядываюсь. Кабинет слишком знакомый. Он похож на тот, что был у нас дома, только чуть меньше и холоднее. Ряды книг на полках стоят ровно, с показательной аккуратностью, будто они здесь для красоты, а не для чтения. Большой стол из чёрного дерева занимает центральное место у окна. Стол напоминает алтарь, строгий и мощный. На нём ничего лишнего: аккуратно сложенные папки, ноутбук, идеально выровненные ручки. Даже поверхность стола сверкает так, будто её только что протёрли.

Часы на стене тикают слишком громко, вгоняя в нервное бешенство. Каждое «тик» звучит издевательски, словно дразнит: вот оно, время, утекает, а я всё ещё не знаю, где мой сын.

И тут дверь открывается и входит Макс. Он появляется так, будто это не раннее утро, а середина дня. А он только что с важного совещания. Высокий, уверенный, ни малейшего признака усталости, будто ночь и тревоги к нему не имеют отношения. Хотя по факту и не имеет. Его взгляд сразу цепляет меня, холодный, пронизывающий, как лезвие. На нём идеально сидит тёмный костюм, и даже в этой домашней тишине он выглядит так, словно готов командовать миром.

Дверь тихо закрывается за его спиной, и в кабинете становится ещё теснее от его присутствия. Воздух густеет, будто кислород куда-то уходит. Он не торопится, не делает ни лишнего движения. Просто стоит в нескольких шагах, руки в карманах, взгляд скользит по мне, как будто я не человек, а случайный предмет интерьера.

— Чем обязан столь раннему визиту? — голос низкий, спокойный. Но от этого спокойствия по коже бежит мороз. — Я думал, ты ещё в больнице.

— Разочарован, да? — стараюсь говорить так же холодно, но кажется у меня плохо получается. — Думал, я буду лежать тихо и послушно. Кстати, твой пижон разве не рассказал тебе, что я уехала?

Он чуть приподнимает бровь, и на лице появляется едва заметная тень улыбки, скорее насмешки. Словно все это его только забавляет. Медленно отходит к столу, садится в кресло, разворачивается ко мне и, облокотившись на подлокотники, смотрит, будто я сама сюда явилась в ловушку.

— Зря не осталась, — спокойно произносит он, словно читает диагноз. — Выглядишь хуже, чем я думал.

Я стискиваю зубы так сильно, что ноют челюсти. Его слова колют, но я отталкиваю их, как яд. Мне всё равно. Мне должно быть всё равно. Сухим движением достаю из сумочки фотографию Темки. Подхожу к столу и кладу фото прямо перед ним, на идеально отполированное дерево.

Макс мельком опускает взгляд, смотрит без интереса, будто ему показывают рекламный буклет, и спрашивает: — Это кто?

Грудь сдавливает, будто в ней камень. Я заставляю себя произнести: — Мой сын.

Он чуть подаётся вперёд, глаза темнеют, но голос при этом не меняется, всё тот же ровный, холодный, режущий: — И? Мне эта информация к чему?

Меня бросает в жар, потом тут же в холод. Сжимает горло так, что слова рвутся сквозь ком. Злость и страх борются внутри. Я не отвожу взгляд, хотя очень хочется..

— К тому, что ты его отец, — выдавливаю каждое слово, чувствуя, как ногти впиваются в ладони. — Его похитили… И я знаю, это ты. Где он?

Я готова броситься на него, если он сейчас усмехнётся. Готова разорвать эту ледяную маску. Но он всё так же сидит в кресле, бесчувственный и непроницаемый, словно в нём и вправду нет ни капли тепла.

Макс молча смотрит на меня. Затем спокойно заявляет:

— Во-первых, я не похищаю детей. Во-вторых, если тебе нужна помощь, могла просто попросить. Не стоит заливать мне бред про отцовство. Поздно для дешёвых спектаклей, Алиса.

У меня перехватывает дыхание, как будто меня ударили. Внутри всё вскипает обида. Он реально думает что я это все придумала?! Делаю шаг вперёд:

— Это не спектакль! Верни мне его, Ветров! Иначе…

— Иначе что? — он резко встаёт. Стул с глухим стуком отъезжает назад. Его спокойный голос взрывается криком, неожиданным, резким, словно удар плёткой. Я вздрагиваю, сердце срывается в бешеный ритм.

— Ты что о себе возомнила?! — он выходит из-за стола и приближается. — Появилась в моём доме с первыми лучами, с какими-то тупыми заявлениями, обвиняешь меня в похищении… Ты вообще кто такая? Думаешь, наше прошлое даёт тебе привилегии?

Он подходит вплотную. Я чувствую его дыхание, запах дорогого парфюма, от которого меня бросает в дрожь. Его фигура нависает надо мной, как огромная глыба льда. Внезапно холодные пальцы врезаются мне в кожу. Ветров хватает меня за подбородок, сжимает так сильно, что боль простреливает челюсть.

— Или ты решила, что придумаешь историю с сыном, я в это всё поверю и мы заживём долго и счастливо? — в его голосе сталь, насмешка и ярость в одном.

Я дёргаю голову, вырываюсь, отступаю на шаг назад. Щёка горит, словно он оставил на ней след.

— Ты вообще больной? — мой голос дрожит, но я стараюсь удержать злость. — Верни мне сына, и мы снова исчезнем из твоей жизни!

В груди всё сжимается. Я ехала сюда полной решимости, веря, что смогу одним взглядом убить Ветрова, заставить его сломаться. Но всё улетучилось в секунду, когда я снова мысленно оказалась в пустой комнате сына, где пахнет его игрушками и одеялком. Вижу его кроватку, как в отчаянии прижимаю к себе его маленький пледик, который ещё хранит его запах.

Глаза предательски щиплет, я моргаю слишком часто, чтобы скрыть слёзы. Но внутри уже нет той злости, только страх и отчаяние, разъедающие изнутри.

— В этот раз обещаю навсегда… — слова едва вырываются из горла, голос срывается на шёпот. — Макс… верни мне его… прошу…

Горло сдавливает так, что я не могу вдохнуть. Слёзы всё же прорываются, горячими каплями скатываются по щекам. Я больше не в силах удерживать образ сильной, боевой. Передо мной стоит ледяная стена, и я упираюсь в неё голыми руками, царапая в кровь, но бесполезно. Ветер смотрит на меня свысока, все с тем же недоверием.

– Па-а-па! – дверь распахивается так резко, что ручка ударяется о стену, и в кабинет влетает мальчишка лет четырёх. В пижаме с машинками, растрёпанные волосы, босые ножки звонко шлёпают по паркету. Его голос звонкий, чистый, и в этой тяжёлой, гулкой тишине звучит как взрыв.

Макс застывает. Его взгляд, ещё мгновение назад ледяной и колющий, меняется, тьма в глазах растворяется, как будто её и не было. Уголки губ едва заметно дрогнули, и всё лицо смягчилось, стало живым, тёплым. Он делает шаг в сторону мальчика, обходя меня.

– Доброе утро, – его голос другой. Тёплый. Низкий, но мягкий, почти ласковый. В нём нет и следа той злости, которой он только что обжигал меня. Господи, этот человек вообще не похож на Ветра, которого я знаю.

Он раскрывает руки, и мальчик, радостно хохоча, разгоняется и запрыгивает ему на руки, словно делал это сотни раз. Макс легко подхватывает его, крепко прижимает к груди, и его пальцы, те самые, что минуту назад больно сжимали мой подбородок, теперь аккуратно, бережно поправляют вихор на голове ребёнка. Ветров чуть склоняет голову и что-то шепчет ему, и кажется, весь кабинет меняется вместе с ним.

Я стою, как вкопанная. «Папа?» – мысль громом гремит в голове. Мне реально не послышалось? Это не может быть правдой. Не может…

Что это за ребёнок?Почему он называет Макса отцом?А как же его вечный принцип — никаких детей?Кто его мать?

Мысли, как голодные вороны, атакуют со всех сторон, кружат, клюют в голову. Всё расплывается, будто я смотрю сквозь толстое стекло. Я ожидала увидеть что угодно в этом доме: оружие, деньги, даже очередную его любовницу. Но только не ребёнка.

– Пап, а почему эта тётя так смотрит на меня? – тонкий детский голосок прорывает мой ступор, заставляет вздрогнуть и снова вынырнуть на поверхность. Перед глазами постепенно проясняется.

– Просто тебя не знает, вот и смотрит, – И снова этота непривычная мягкость в его голосе.. – Папе нужно ещё поработать, а ты беги завтракать.

– Нееет, я хочу с тобой… – капризно тянет мальчишка, вцепившись в его рубашку.

Я в ступоре. Просто смотрю на ребёнка. На его глаза. На то, как он сжимает маленькими пальцами ворот рубашки. Внутри всё обрывается. Застенчивый взгляд мальчишки встречается с моим и сердце проваливается куда-то в пустоту.

– Простите… – В кабинет входит женщина в домашней одежде. Она виновато ломает пальцы. – Я не заметила, как он выбежал из детской.

– Замечать - это твоя работа, – холодно отрезает Ветров, и в его голосе вновь слышится тот же металл, что резал меня до этого. Затем он снова как по команде меняется и обращается к сыну:

– Давай так, ты сейчас пойдешь с няней и проследишь, чтобы на стол положили все самое вкусное. Этот процесс нужно проконтролировать. И через пару минут я к тебе присоединюсь. Хорошо?

Мальчишка кивает и Макс опускает его на пол, няня берет его за руку не поднимая глаз. И они выходят из кабинета. Макс переводит свой ледяной взгляд на меня.

– Слушай я не знаю, что ты там себе напридумывала, но я не намерен слушать больше твой бред. Как видишь меня ждут к завтраку. И если у тебя и вправду похитили сына - обратись в полицию.

– Кто, кроме тебя, захотел его забрать? – продолжаю твердить то, что думаю. Правда уже не стой уверенностью что и раньше. – Ты узнал, что он твой, и решил таким образом отомстить мне…

– Я тебе уже сказал, у меня нет твоего сына! – голос его гремит по комнате, резкий, как удар. – Ты вообще слышишь, что я говорю?! У меня один единственный сын, Руслан, и ты только что его видела. А твоего у меня его нет! Не-ту! Вали и ищи его там, где потеряла!

От этих слов внутри всё разрывается. Кровь гудит в ушах, перед глазами все снова плывёт. – Какая же ты мразь! – выдыхаю с яростью и со злостью замахиваюсь, чтобы ударить его.

Не успеваю осознать, что поднимаю именно ту руку, где ранено плечо. Резкая, слепящая боль пронзает меня насквозь, будто лезвие вошло в живое тело повторно. Мир сразу же заваливается набок. В глазах темнеет, я хватаю ртом воздух, но он не идёт. Последнее, что успеваю увидеть — напряжённое лицо Ветрова. И тишина, в которую я проваливаюсь, как в чёрную яму.

Глава 16

Макс

Алиса поднимает руку в поп