Игры богов. Путь Сотвара

Все, кто узнал этот символ, в страхе начали разбегаться. А незнакомец по‑прежнему отступал назад. На нём была потёртая кожаная рубаха, подпоясанная тонким гаунским ремешком, узкие стёганые штаны, которые носили вельтские воины; через плечо болталась кожаная сумка с бронзовыми застёжками. В набедренном чехле, который висел с правой стороны, виднелась костяная рукоятка боевого ножа, покрытая многочисленными дагатскими символами. В руках незнакомец держал короткий однолезвийный меч.

Любой, кто хотя бы немного понимал в единоморском оружии, без труда смог бы угадать, какой именно народ использовал подобные клинки. Бледнокожий сжимал рукоятку простого меча без украшений, который явно был создан на Варванском Мелководье исключительно для войны, а не демонстрации высокого статуса. Заточка только с одной стороны, широкий дол почти до самого кончика, прямоугольное железное перекрестье и противовес были изогнуты в противоположные друг от друга стороны.

На единоморском юге никто не носил подобное оружие – и уж тем более так, как этот незнакомец. Ножны клинка болтались за его спиной так, что отверстие для меча было опущено вниз, точно под правую руку. Это позволяло носить оружие скрытно под суконной накидкой и быстро доставать его одной рукой без особого труда.

Мерокла от увиденного перекосило. С открытым ртом он пошёл назад, однако, ничего не нащупав за табуретом, с грохотом повалился. Легионеры уже обходили бледнокожего с боков: двое справа, один слева. Не раздумывая, незнакомец рванул на того, что был в одиночестве, и, резко уклонившись от гладиума, который уже летел ему прямо в голову, точно полоснул реонца между подбородочным ремешком шлема и воротником нагрудника. Тот сразу же упал на колени, хватаясь за горло, заливая своей кровью собственные доспехи.

Другие уже неслись на бледнокожего. Началась полная неразбериха: крики посетителей, вопли легионеров, брызги выпивки вперемешку с кровью. Слышался треск костей, звенела посуда, гремели перевёрнутые столы. Гости разбегались кто куда. Не было здесь уже и немого старика, которого пытался продать работорговец – тот сбежал сразу, как только представилась возможность.

Светловолосый дагат, наконец, прозрел. Незнакомец стоял к нему спиной в нескольких шагах, дорезая последнего легионера. Здоровяк тут же выхватил из ножен свой широкий меч и что есть силы побежал на него.

Словно почувствовав опасность затылком, бледнокожий внезапно отскочил в сторону, едва заметно блеснув оружием… и телохранитель остановился. Он с ужасом глянул себе под ноги: там валялась его рука, продолжающая сжимать деревянную рукоятку оружия. Вдруг короткий однолезвийный клинок в темноте сверкнул снова, и обезглавленное тело дагата с грохотом рухнуло на пол.

Незнакомец стоял во мраке почти неподвижно. Его глаза бегали по гостевому залу, слышалось тяжёлое дыхание.

Таверну словно поглощала тишина.

— Брось! Брось меч! – вдруг прозвучало сбоку.

Бледнокожий медленно обернулся и увидел, что это говорил работорговец. Тот находился в дальнем углу, прикрываясь пышногрудой подавальщицей, приставив к её горлу свой позолоченный кинжал. Испуганные глаза Мерокла поглядывали то на незнакомца, то на своего телохранителя, голова которого лежала немного дальше от тела.

— Не подходи! Не подходи, тварь! Ты как здесь оказался?! Как?! Отвечай!

Но бледнокожий молчал. Он просто стоял и смотрел на него сосредоточенным взглядом. Время словно потихоньку замедлялось, куда‑то исчезал звук, точно струна от напряжения дрожало пространство.

Незнакомец прищурился, не упуская ни одного движения коротышки, даже самого незначительного. Работорговец дёргался перед ним, угрожая убить подавальщицу; из подсобного помещения выглядывал Веспариан, в ближайшем окне виднелось, как несколько посетителей с криками убегали вдаль.

Бледнокожий медленно опустил правую руку, оставив меч в левой, и время, наконец, будто остановилось.

Никто не заметил его резкого движения. Все услышали только свист в воздухе. А в это время в таверну уже врывалась береговая стража.

вигилийцы остановились на пороге; в глазницах их нашлёмных масок бегали испуганные глаза.

Зрелище было кровавым. Возле прилавка валялся работорговец с торчащей во лбу какой‑то рукояткой, с визгом в сторону уползала пышногрудая девица, попадая руками в лужи крови и задевая ногами валявшиеся на полу части внутренностей; из‑за всяких укрытий выглядывали гости таверны, не успевшие сбежать. А посреди изрубленных тел стоял какой‑то бледнокожий человек с пучком волос на затылке, сжимая в левой руке варванский окровавленный меч, опустив правую к набедренному чехлу, где совсем недавно находился боевой нож.

***

Каждый раз, когда разум проваливался в бесконечную темноту, бледнокожий видел своё прошлое, пропитанное запахом смерти, окутанное ледяным страхом, с головы до ног омытое кровью. Вся его жизнь пребывала во тьме. И этот холодный, не имеющий конца мрак шел за ним по пятам с самого рождения, будто проклятье, а не милость Богов.

Тех воспоминаний, которые могли бы разогнать эту бездонную черноту, просто не существовало. Она уже давно обитала у него внутри, и всегда вырывалась на свободу, стоило лишь шагнуть по ту сторону настоящего. Вот и сейчас, бледнокожий стоял во мраке, глядя в темноту.

Не было ни единого звука. Пространство все равно что переливалось густым туманом, а повсюду летали маленькие раскаленные угольки, словно где-то в глубине пылали невиданные пожары. Он знал это место. Бледнокожий всегда оказывался здесь, как только его сознание предательски ускользало, дабы снова принести воспоминания.

В этот раз перед ним появились события недалекого прошлого. Он увидел самого себя сидящего у костра в полном одиночестве, едва слышно напевающего какую-то песнь, глядя, как раскаленные языки пламени с неистовой жадностью пожирали дрова. Вокруг не было никого. Темный лес молчал за его спиной, вода еле слышно омывала обрывистый берег, а посреди мерцающих звезд висела красноватая полная луна.

Именно в ту ночь он впервые увидел Его — седовласого старца, в ослепительно белоснежных одеждах, стоящего неподалеку во тьме ночного леса, опирающегося на ветвистый деревянный посох. Бледнокожий узнал его сразу. Это был молчаливый Сотвар — отец Старших Богов и хранитель варванских племен, который не проронил ни единого слова с первых дней Великого Пришествия, ибо своё молчание он обязан нарушить только в самом Конце Времен.

Когда бледнокожий его увидел, то сразу перестал напевать свою песню. Мужчина смотрел на старца, и все это время внутри ощущал тревогу. Нет, он не испугался своего Молчаливого Бога. Поводов для гнева быть не могло, ибо всю свою жизнь, с самого рождения, этот человек служил своим Творцам вопреки всему. В те мгновения он искренне боялся совершенно другого, будто именно сейчас пришла пора Сотвару заговорить, дабы началась гибель всего мира. Однако предшествующий этому событию звук рога варванского громовержца Даврона, молчал. Как и старец. Тот по-прежнему стоял во мраке леса, не отводя своих глаз от сидящего у костра.

— Не бойся, Тавур. Время моего голоса ещё не пришло, — вдруг словно эхом прозвучало в голове бледнокожего, но губы Сотвара даже не шевельнулись.

Это был родной язык сидящего у костра, то самое наречие небольшого племени с центра Варванского Мелководья, которое за время своих странствий он слышал не часто. Тавур прекрасно понимал, что его Боги владели диалектами всех родных племен, однако с ним всегда разговаривали, как его сородичи — на ятвинском.

— Что это за песня, которую ты только что напевал? — снова прозвучали мысли старца.

Сидящему у костра тоже не пришлось говорить. Ему вполне было достаточно подумать, как его голос тут же озвучило эхо в голове.

— Я услышал её от своей наставницы по целительству. Когда ещё был ребенком.

Молчаливый Бог покачал головой, будто вспомнил что-то печальное, тяжело вздохнул.

— Это… грустная песня… — опять послышалось в голове бледнокожего.

— Да, старая Вейза её напевала каждый раз, когда вспоминала своего сына, — отвечали мысли ятвина, а сам он продолжал смотреть на старца, прищурив глаза, — Наставница говорила… он погиб совсем маленьким. Его сразил мор, когда на западе Мелководья разразилась «черная хворь».

— Прости нас, Тавур, — вдруг он услышал мысли Сотвара, и поднял брови, явно его не понимая.

— За что, и… кого это, вас?

Молчаливый Бог снова тяжело вздохнул.

— Всех своих Творцов прости. За то, что мы отобрали у тебя человеческую свободу. Лишили выбора, и любых надежд на обычную жизнь смертного. Прости за то, что поставили на тебя метку миротворца. Прости за то, что призвали служить нам до конца твоих дней. За то, что тебе приходилось делать по нашей воли. И за то прости, что ещё придется сделать.

Слушая мысли седовласого старца, Тавур не отводил от него глаз.

— Я не понимаю тебя, Сотвар, — нахмурился он.

А тот улыбнулся и посмотрел на звездное небо.

— Знаешь, миротворец, люди редко понимают Богов. Даже когда их слышат.

От этих мыслей на лице Тавура тоже появилась улыбка.

— Как же вас понять, если вы молчите, а если говорите, то всегда загадками? За свою жизнь я видел много Богов. С каждым из них беседовал, и все они всегда что-то недоговаривали.

Сидящий у костра не лукавил. Он и вправду встречался со многими варванскими Творцами. Он даже видел Богов и других единоморских народов, искусно спутывал их планы, до основания разрушал помыслы, даже умудрялся оставаться в живых после встречи с чужими миротворцами, гораздо сильнее его. С самого детства этого бледнокожего ятвина окружали в большей степени Боги, нежели простые смертные. Но Сотвар к нему явился впервые.

Это явно что-то значило, что-то очень важное, ибо Хранитель Родных Племен, как думалось ятвину, не может почтить своим присутствием обычного миротворца, уж точно не самого лучшего из варванских.

Старец вдруг шагнул из мрака и неторопливо направился к костру. Тавур по-прежнему не отводил от него глаз. Даже если бы кто-то из коварных чужих Богов сейчас пытался его обмануть, выдавая себя за Сотвара, бледнокожий понял бы это сразу. Ни одна иллюзия не может создать то, что он видел в эти мгновения. К нему шагал и вправду Молчаливый Бог. Длинные белоснежные одежды, едва прикрывающие босые ноги, седые волосы касались плеч, борода свисала почти до пояса. Поверх нее, прямо на груди старца блестел золотой медальон, в виде точно такого же родимого пятна, что виднелся на выбритом виске миротворца, а морщинистая рука Бога сжимала тот самый деревянный посох, который невозможно подделать никакими чарами. На нем находились маленькие веточки, число которых было ровно по количеству живущих ныне варванских племен. Каждая из них представляла племенное древо. Виднелась веточка сосны, рядом покачивалась еловая, с одной стороны шелестела листьями береза, клонилась ива с другой. На этом посохе были разные породы. Тавур даже заметил ветвь и своего племени — дубовую.

Когда старец приблизился к миротворцу, стало понятно, что он был, как и все единоморские Боги — могучим существом, в несколько раз выше человека. Тот уселся напротив бледнокожего, и поднес руки к костру, прямо в яркое пламя, потирая в нем свои крупные морщинистые ладони, словно их там умывая.

— Ты должен отправиться далеко на юг… — звучали мысли Бога в голове Тавура, а в взгляд его будто пронизывал человека насквозь, — Наступают непростые времена, миротворец, и мы должны к ним подготовиться. У тебя начинается тяжёлый путь.

Услышав это, бледнокожий посмотрел на него с прищуром.

— А разве до этого было как-то иначе? Я уже много круговоротов служу вам, выполняю все ваши поручения, разной важности, всякой величины, и… нередко слишком опасные. Неужели, тяжёлый путь у меня только начинается?

— Мы не можем вмешиваться в дела чужих Богов. Это «Закон Долгого Мира», и он нерушим, пока живёт Единое Море. Ты знаешь, только миротворцам позволено творить мир.

Тавур недовольно закивал, а потом эхо озвучило в его голове то, что он хотел сказать, — Миротворцы творят мир не по своей воле. Мы оружие в ваших руках, так что…

— Ты спасаешь свой народ, — мысли старца его вдруг перебили, — Да, все миротворцы действуют в интересах своих Богов, но их Боги, действуют в интересах своих созданий. Это фундамент «Закона Долгого Мира». Мы не можем вставать на пути чужих народов. Иначе Конец Времен наступит слишком быстро. Война Богов для людей окажется смертельной. Пусть лучше сражаются миротворцы. Те народы, которые продолжают до сих пор существовать, это ваша заслуга. Мы боремся за существование людей, соперничаем между собой, чтобы наши народы не исчезли. Иначе... кто мы без своих созданий?

Бледнокожий молчал, а мысли Сотвара продолжали звучать в его голове.

— И сейчас надвигаются страшные времена, Тавур. Если все задуманное нами не свершится, если варванские миротворцы падут, племена Мелководья исчезнут с лица Единого Моря. Вас поглотят единоморцы сильнее, а мы станем слугами их Богов. Такое случилось со многими народами и их Творцами. Такое случается прямо сейчас, но в будущем это будет происходить слишком часто, — старец наклонился ближе, в его глазах отражался огонь костра, — Мы не должны проиграть, Тавур. Отправляйся на юг.

Вдруг из костра вылетело множество искр, и сидящий у огня миротворец словно испарился, а тот, что стоял в глубине мрака, все это время, наблюдавший за своим воспоминанием, заметил, как Сотвар перевел на него взгляд и долго смотрел, продолжая умывать свои руки в пламени. В глазах Бога мелькали все деяния Тавура, предшествующие появлении его на Инулиме. Сперва он долго путешествовал к Южным Водам на своем маленьком снаббе, останавливался по пути на разных островах, расспрашивал мудрецов, платил монеты за нужные слухи, даже встретился с одним варванским миротворцем, с такой же отметиной, как у Тавура, только на подбородке. Тот рассказал ему, что побывал на Бесполезном Острове по воле Богов, и все необходимое узнал: о людях, о традициях, а главное — о правителях. Затем ятвин видел, как воровал золотую статуэтку Мерокла. Вернее, это делали подкупленные им женщины, с которыми развлекался, погрязший в бесконечном блуде и пьянстве, женоподобный Герата — молодой царес аллиатского острова Микенат, и лучший друг работорговца. Все это мелькало в глазах Сотвара. Каждый шаг варвана, который приближал его к цели, там проскакивал. А потом он видел, как выходил из своей лодки на пристань Веспариана, однако все, что было дальше, увидеть не успел. Внезапно все растворилось, и остался лишь пронзительный взгляд Хранителя Варванских Племен, сидящего у костра. Молчаливый Бог ему одобрительно кивнул, словно старый наставник своему лучшему ученику, как вдруг ледяной холод пронзил все тело ятвина, и густая темнота стала неожиданно растворятся. Послышались звуки, сквозь плавающее туманом пространство, стали показываться тусклые огни лампад на каменной стене.

Когда миротворец открыл глаза, то увидел перед собой какого-то смуглого толстяка. Стриженные слипшиеся волосы, довольное, блестящее от пота лицо, густые чёрные брови, горбатый нос, широкая улыбка всего с несколькими зубами. Тавур узнал этого человека только после того, как тот снова облил его ледяной водой. Это был надзиратель инулимской темницы. Толстяк опять улыбнулся, что-то промычал, будто лишенный возможности говорить, отбросил в сторону ведро.

Бледнокожий висел на цепях, абсолютно голый. Его длинные волосы были растрепаны, босые ноги едва касались земляного пола, посыпанного соломой. На лице Тавура просматривались свежие раны. В одной из них пряталось его родимое пятно миротворца, а на худощавом, жилистом теле виднелись шрамы разной давности и свежие кровоподтеки. Они скрывали рубцы заживших необычных травм, которые вряд ли можно назвать случайными. Это были многочисленные символы, напоминающие грамоту племен Варванского Мелководья, но вовсе не написанные или нанесенные «подкожной телописью», даже не нацарапанные. Все они были вырезанные когда-то.

Рукотворные, давно зажившие знаки виднелись повсюду: на руках, от локтей до запястий; просматривались на бедрах и коленях: были на груди, животе, боках, даже на спине.

На эти символы надзиратель указывал пальцем, мычал, с отвращением плевал под ноги, улыбался беззубой улыбкой. Толстяка определенно радовал измученный вид узника. Вдруг он снова что-то промычал и, что есть силы, ударил Тавура кулаком в лицо. Голова миротворца резко откинулась назад, тело вздрогнуло, звеня цепями. А потом надзиратель продолжил, и эхо понесло эти жуткие звуки избиений во все стороны мрачного подземелья.

Маленькие огоньки, что мерцали в грязных от копоти подвесных лампадах, темницу едва освещали. Она выглядела огромной. Высокий потолок, ряды железных клеток, встроенные в каменные стены, по земляному полу бегали облезлые крысы, чувствовался резкий запах гнилой соломы.

Эти двое здесь находились одни. Все клетки до единой пустовали. А жуткие звуки непрекращающихся избиений продолжались. Толстяк не останавливался, мычал после каждой серии ударов, словно их комментируя. Он так был увлечен своей любимой работой, что даже не услышал, как хлопнула скрипучая дверь наверху каменной лестницы, и не увидел, как там показались бритоголовые люди в длинных одеяниях красного цвета.

— Довольно! — вдруг закричал один из них на том самом реонском диалекте, что являлся вторым по популярности в империи.

Надзиратель бросил туда испуганный взгляд, опуская руки. Лицо ещё больше мокрое от пота, костяшки пальцев разбиты в кровь.

— Гимилькон, таликанское ты отродье! — снова тот же голос, и кто-то по ступеням побежал вниз.

Когда он вышел на свет, то смуглый толстяк сразу же виновато опустил голову. К нему шагал низкорослый реонец, скрипя зубами от злости. На его голове совсем не было волос, ни легкой щетины, даже брови отсутствовали.

— Тебе кто разрешил его калечить?! — говорил тот, замахиваясь, будто сейчас ударит надзирателя.

Может быть, в данный момент у Тавура и появилась бы хоть какая-то надежда на спасение. Однако он прекрасно знал, что эти реонские жрецы не отпустят чужого миротворца, без попытки узнать о причинах его появления здесь.

— Тебе что было сказано?! — продолжал тот отчитывать толстяка, — Сначала мы должны поговорить с ним, сучья твоя голова! Он нам в сознании нужен! Потом уже будешь свои лапы распускать, вонючий таликанец!

После этих слов потный надзиратель упал на колени, и под крики низкорослого жреца уполз куда-то в темноту, послушно пропуская остальных бритоголовых, что уже обступали миротворца со всех сторон. Они с любопытством его разглядывали, смотрели на вырезанные когда-то символы, боясь прикоснуться к избитому телу. Некоторые бритоголовые все время что-то записывали на восковых табличках тоненькими палочками, другие смотрели какие-то рисунки в толстенных книгах, кивали головами, шептались между собой.

А Тавур молчал. Он прекрасно знал, что длинные красные одежды носили представители реонской Пантеоны, того самого закрытого жреческого братства, с которым считались многие в империи. По крайне мере, в столице уж точно. Однако брили свои тела везде и всюду, лишь «мирологи» — представители одного из пантеонских отделений, посвятившие свои жизни изучению единоморских народов, и Богов в том числе.

Разумеется, чужие миротворцы их тоже интересовали. Тавур даже попытался вспомнить, сколько раз подобные жрецы у него хотели разузнать тайны Богов, но так и не смог, ибо странствует по воле Творцов уже давно, а звон цепей и запах собственной крови, стал ему, не иначе, как привычным делом.

С самого рождения, с появлением на свет ятвинского ребенка, у которого была отметина варванских Богов, угроза смерти, Тавура преследовала — чужим Творцам не нужны лишние препятствия, а их верные слуги всегда шли по пятам. Как и он сам. Однако если раньше он искренне боялся пыток, вернее, рассказать от боли свои намерения, то сейчас миротворец бросал на очередных желающих причинить ему страдания, абсолютно спокойные взгляды.

— Уважаемый Румелий, — вдруг заговорил миролог с большой книгой, обращаясь к низкорослому реонцу, что прогнал надзирателя, — Я считаю, этого варвана нужно отправить на дознание, и как можно скорее. Если в Пантеоне узнают, что на острове появился чужой миротворец…

— Полностью согласен с братом Ультианом, — послышался голос другого, — Мы разгневаем не только пантификиат в Пантеоне, но и наших Богов.

— Это ещё не все, — заговорил третий, разглядывая нательные символы Тавура, — Мы можем разгневать и наших миротворцев.

— И что ты предлагаешь, Капий?! — миролог с книгой повысил голос, — Оставить вмешательство варванских Богов в дела Реоны без нашего внимания?! В Пантеоне нам этого не простят!!

— Это дело реонских миротворцев! — тут же возразил Капий, — Они, наверняка, уже знают, что к нам пришел чужой. варван совершил своё деяние, значит, раскрыл своё присутствие здесь. Давайте оставим споры Богов их посланникам.

— Возмутительно! — повысил голос бритоголовый с книгой, и посмотрел на низкорослого, — Уважаемый Румелий, чужака нужно отправить на дознание! Вдруг он здесь по какому-то очень опасному для империи делу?! Посмотрите сколько на его теле резов! Он служит своим Богам явно не первый лень!

— Он ничего нам не скажет! — с улыбкой перебил его Капий, — Судя по этим же резам, этот миротворец уже давно вышел в мир! Пытки ему не чужды! Он будет молчать до самой смерти, — миролог посмотрел на низкорослого и сразу продолжил, — Уважаемый Румелий, нам нужно просто передать его реонским миротворцам. Это их дело. Зачем рисковать? Пусть чужак висит здесь, под присмотром Гимилькона. Если мы его отправим в комнату дознаний, вдруг его там убьют, или он сбежит?! Тогда никто не узнает, что задумали варванские Творцы. Великий миролог, давайте не будем рисковать и просто подождем посланников наших Богов.

Румелий стоял молча, глядя в глаза узника. Все ждали его решения. Может быть Великий миролог и заговорил бы вскоре, однако скрипучая дверь в темницу, которая снова загремела на каменной лестнице, его явно отвлекла.