Спецназ на тропе войны: Между львом и лилией. Жаркая осень в Акадии. Все дороги ведут в Реймс

На границе с индейскими землями местные племена рассматривались как разновидность дичи, и трапперы не брезговали на них поохотиться, когда это было им выгодно. А в данном случае еще и имелась перспектива дополнительного заработка – за индейские скальпы неплохо платили. Как говорится, nothing personal, just business[52].

А еще пленный рассказал, что не все из банды Скрэнтона были в восторге от подобной «халтуры». Какого-то Джонатана Оделла, хирурга, даже пришлось связать и обездвижить перед выходом. С ним оставалось четверо «для его же безопасности – ведь он – родственник чуть ли не самого Брэддока». Еще четверо пошли в обход для устройства засады с другой стороны деревни.

Я выслушал англичанина, постоял, подумал и, кивнув, бросил Мастеру, указав на англичанина:

– Перевяжите его и обработайте. Потом на цепь. И фишку выставьте, пусть смотрят за ним.

Потом поманил к себе Рустама и Леню.

– Пойдемте, джентльмены, обсудим дела наши скорбные…

Они отошли и уселись в кружок, я продолжил:

– Ситуация следующая: мы недурно пощипали англичан. Первый раунд за нами со счетом 7:0. Но, по словам этого «лимонника», в лесу еще как минимум столько же. Часть из них сторожит какого-то дока, а часть выдвинулась на разведку деревни с другой стороны. В любом случае они поймут, что их товарищи уже отправились в «страну вечной охоты». Нападать на деревню они не будут. Не идиоты… А сие означает что? Правильно – вернутся к основному отряду и сообщат ему о случившейся печальке. Так что, скорее всего, нам следует ждать в гости либо весь отряд, либо какую-то его часть. Горящих праведным гневом и строящих коварные планы изощренной мести. Поскольку ждать не в наших традициях, предлагаю встретить их по накатанной схеме. Да и товарища Георгия Вашингтона хочется на рандеву со Всевышним отправить. Прям вот детское чувство какое-то… Что скажете?

Леня с Рустамом переглянулись.

– Ну, товарища Георгия Вашингтона проводить в последний путь – святое дело, – не спеша и обстоятельно начал Леня. – Но сколько с ним людей будет? И где мы его встретим? Нужна разведка. Без этого мы слепы, как котята. Можно тех же индейцев выслать. Пусть немного поработают. В конце концов, это их деревню хотят спалить к хренам собачьим. И второй вопрос – а что потом делать? Ну, сейчас «потеряем»[53] мы этих американцев. Или англичан. Не суть, короче… А потом что? Нас мало, БК рано или поздно кончится… Что делать будем? Мы короли, пока у нас патроны не кончились… – Леня вопросительно посмотрел на меня.

– Ты прав. Во-первых, после того как мы проводим господ британцев в лучший мир, у нас остается только одна дорога – к французам. А оттуда уже можно думать, как пробраться к нашим. Насколько я помню, они где-то здесь в Америке уже должны быть[54], но туда без малого семь тысяч километров через весьма негостеприимные земли. Так что будем прикидывать, как бы нам добраться до России, но и не забываем, что все это требует тщательного планирования. Во-вторых, патроны кончатся рано или поздно, тут ты тоже прав. Поэтому мы должны сделать что? Правильно. Во-первых, жестко их экономить, во-вторых, осваивать кремневые ружья, томагавк и нож. И пользоваться ими, когда нет необходимости в нашем оружии. Говоря высоконаучным языком, мы должны полностью ассимилироваться с местной средой и местными аборигенами. Тем более у индейцев есть чему поучиться. А ты что скажешь? – Я посмотрел на Рустама.

– А что сказать? – Рустам пожал плечами. – Я полностью согласен. По всем пунктам. Только надо сесть и подумать, как мы будем жить, с кем мы будем жить и где мы будем жить. И потом уже руководствоваться этим. С индейцами же вечно жить не будешь…

– Хорошо, – я хлопнул себя по ляжкам, поднимаясь с земли. – Удав, готовь подгруппу, пойдете на разведку. Руссо, возьми Кузьму, пусть объяснит нашим краснокожим братьям, что необходимо выслать несколько дозоров с целью своевременного обнаружения британцев. Это в их же интересах. И начинаем потихоньку планировать занятия с индейцами по обучению наших господ офицеров местной тактике и местному оружию. Заодно и сами индейцев поднатаскаем. Нам же есть что сказать, джентльмены? – голосом Леонида Ярмольника из фильма «Человек с бульвара Капуцинов» я закончил свою мысль.

12 июня 1755 года. Долина реки Сасквеханны.Кузьма Новиков, он же Ононтио

Я сидел на пеньке у входа в избу. Бок у меня уже не ныл и не кровоточил. Лекарь у встреченных мною в лесу незнакомцев был хороший – даже моя бабка Настасья, которая в нашей деревне считалась первой знахаркой и травницей, не смогла бы так хорошо меня перевязать. Правую руку мою привязали к двум большим кускам дерева, так что сломанная кость не шевелилась и не болела. И где только их лекарь, которого старшой почему-то называет Дротиком, да еще и по-английски[55], так научился пользовать хворых и раненых? Непонятно…

Да и без того мне многое было неясно. Вот, скажите на милость, откуда в здешнем лесу взялись эти люди? Я ведь и слыхом не слыхивал, что в индейских землях появились русские солдаты. Я не в счет, я беглец, которого занесла нелегкая в земли эти дальние. А они все – воины, с оружием, о котором я даже и не слыхал, со своим командиром, которого они слушаются, словно отца родного. Нет, какие-то они не такие…

А воевать они умеют хорошо. Скачущий Олень, слава богу, уцелел, убежал от головорезов английских и пришел в становище. Он рассказал, что они идут по его следу и скоро будут здесь. Так эти солдаты пошушукались меж собой и отправились навстречу этим разбойникам. И перебили их всех, а одного взяли, сказали, что он будет у них «языком». Как они его допрашивали! Даже индейцы одобрительно головой покачивали. А ведь они и сами любят помучить своих пленников.

Нет, действительно, они какие-то не такие, эти русские. А, может быть, они и вовсе не русские?! Хотя говорят вроде по-нашему – я их понимаю, да и они меня тоже. Слова, правда, не всегда мне понятные употребляют. Хотя вон, моряки, с которыми я на «Митау» в море был, так те вообще на своем особом языке разговаривают. Как начнут по-птичьи про свои «бом-брам-реи», «фор-стеньга-стаксели» или «бизань мачты» говорить, да «шкентели» поминать, так голова кругом идет. Сидишь, как дурак, и только ушами хлопаешь.

А эти вроде и понятно говорят, только смысл сказанного не всегда понимаешь. И ведут себя как-то странно. Нет, надо с ними обязательно поговорить по душам, а то плохо будет, если мы друг на друга будем коситься. Может, пригласить к себе их старшего, которого так чудно зовут – Хасом. Василиса сготовит что-нибудь вкусное. Она у меня мастерица готовить. Да и девка красивая – вон как солдаты на нее посматривают, – я ведь все замечаю, только виду не подаю.

Сядем с ним за стол, выпьем по стаканчику виски – купил в прошлом году бутылку у знакомого моего Джона Харриса. Сам я не люблю бражничать, а индейцам даже не наливаю – уж очень они охочи до хмельного, «огненной водой» его называют. Если дорвутся, то не успокоятся, пока все не выпьют, и потом совсем разум потеряют.

Так вот, выпьем мы с Хасом, и я расспрошу его, кто они и откуда. Скажет мне всю правду – хорошо, не скажет – Бог ему судья. Все ж он и его солдаты спасли меня от смерти неминучей, за что я перед ними теперь должник вечный.

Надо будет мне с ними прикинуть, что дальше делать будем. Чувствую я, что скоро здесь большая война начнется. Англичане станут биться с французами, а индейцы, им союзные – между собой. И никому мало не покажется. Поэтому надо уносить отсюда ноги подобру-поздорову. Вот только куда? Лучше бы домой, на родимую сторонушку. Эх, как я по России нашей соскучился! Ночами мне снится Кончанское наше, Шерегодро-озеро…

Не знаю я только – как туда попасть-то? По морю плыть, если война начнется – и думать нечего. Англичане будут корабли французские пленить-разбивать, французские корабли – английские… Так что вместо России нашей на дно морское попадешь.

Можно, конечно, через горы высокие перебраться и выйти к океану Великому, где, как мне мореходы рассказывали, и до русских земель недалеко. Только путь туда посуху тоже будет труден и опасен. Живут там племена индейские, воинственные и жестокие. Воевать с ними придется, а у нас народу-то немного. Хотя, если сказать честно, мне кажется, что легче с индейцами дикими договориться, чем с французами или англичанами, которые ученостью своей и образованностью кичатся, а слов своих не держат и индейцев за людей не считают.

И вот это тоже надо обсудить с Хасом этим. Я к тому времени поправлюсь, рука у меня заживет, срастется. Со мной пойдет сын мой, Андрей, да дочь Василиса. Сын воин хороший, стреляет из ружья метко и топориком умеет ловко биться. А Василиса, как все индейские девки, тоже защищать себя обучена. Обузой они в походе не станут. Может быть, с нами кто из индейцев пойдет. Хотя я в этом и не уверен. Ну, это уже их дело – как у нас говорят: «Вольному воля»…

Я поднялся с места. Василиса, которая неотлучно при мне находилась, помогла встать, поддержала. Все-таки не совсем я здоров, шатает меня порой, будто хлебнул я зелья винного.

– Ну что, девонька, – сказал я ей, – давай пройдемся, посмотрим, что у нас творится. И ты давай, подумай, что вкусного ты сможешь сготовить к вечеру. Надо моих спасителей угостить – отблагодарить. Как ты считаешь?

– Отец, ты правильно думаешь, – по-русски Василиса говорила хорошо, только порой задумывалась ненадолго, подыскивая подходящее слово, – эти воины спасли тебя, и я им за это благодарна. Пойдем домой. Тебе надо полежать, сил набраться. А я к вечеру сделаю все, как надо.

12 июня 1755 года. Долина реки Джуниаты.Томас Форрестер Вильсон, непонятно кто

– Так. Грант, давай за ним, ты быстро бегаешь. Вильсон, помнится, ты говорил, что хорошо идешь по следу, так что тоже пойдешь за ним, если Грант его упустит. А мы с Адамсом – к Брэддоку, на случай если он побежал туда. Вильсон, а ты что стоишь?

– Вряд ли он доберется до Брэддока – он побежал совсем в другую сторону. Да и фора у него была. Торопиться некуда.

– Ты мне не умничай! – И Хэйз с Адамсом побежали вниз по противоположному склону горы. Топот Гранта слышался уже вдалеке. Спешить было и правда некуда – в том направлении, в котором убежал Оделл, изгиб Джуниаты, более ничего.

Я чуть замешкался, взял свое ружье, вещевые мешки – Оделла и свой – и пошел по следу. Оделл, мне стало сразу понятно, к Скрэнтону уже не вернется. Да и мне, если честно, тоже особо не хотелось – было мучительно стыдно, что я не ушел тогда после первой уничтоженной нами деревни. А Честеру, помнится, начало нравиться это дело. Я заметил тогда, что он украдкой поднял подол рубашки индианки и вырезал ее гениталии, потом проделал то же с молодой девочкой, а когда я до него добежал, то он уже занялся третьей[56].

Я дал Честеру в рожу; он нажаловался Скрэнтону, и тот мне сказал, что индейцы – нелюди, и что его люди с ними могут делать все что захотят. И что не будь я столь необходимым ему хирургом, он бы выгнал меня в… определенном направлении. Именно поэтому он сейчас оставил меня с Оделлом, а Честера забрал с собой на разведку.

В мешке Оделла находился его набор хирургических инструментов, а также книги по медицине и «записки натуралиста». Мои же инструменты и книги забрали все те же «конкуренты»; вряд ли они им понадобятся, но выручить за них можно будет немало.

Все, что у меня теперь осталось, это две флорентинские тетради, из тех, которые родители подарили мне в самом начале моего обучения в колледже Вильяма и Мэри. В первой были мои записи о местной природе и индейцах, с небольшими составленными мною грамматическими очерками и словариками языков ленапе, сасквеханноков, и онеид, а во второй – кое-какие записи о медицинских свойствах разнообразных растений. Там же находились зарисовки Дженни, сделанные мною во время второй встречи. В основном они были, пардон, анатомическими, сделанными с сугубо научными целями. Но там я нарисовал и два ее изображения в полный рост – в одетом и обнаженном виде.

Когда после памятного разговора с Джимом я брел с родительской плантации в направлении Монокаси, я вдруг услышал, как женский голос окликнул меня:

– Томми! Как я рада тебя видеть!

Это была Дженни, и, к моему вящему удивлению, она не только не одарила меня презрением, как один из моих соучеников, которого я встретил за полчаса до того, а бросилась ко мне на шею, обняла и поцеловала. Затем она схватила меня за руку и утащила в рощицу. Я сразу спросил, не замужем ли она, и красавица со смущенной улыбкой (оказывается, она может смущаться!) ответила:

– Знаешь, милый, после того случая ко мне никто не сватался, кого моя родня сочла бы достойным женихом.

– Прости меня!

– Это ты меня прости. Я сама все тогда устроила. Кто ж знал, что все так получится… А насчет этих… знаешь, я тут ни за кого замуж не хочу.

Я тогда шутливо спросил: «А за меня?», на что она ответила вполне серьезным тоном:

– За тебя, милый, пошла бы хоть сейчас.

– Но зачем я тебе, без денег, без каких-либо перспектив в жизни?

– Люб ты мне, и мне все равно, есть у тебя деньги или нет. Приходи, когда будешь готов.

А потом Дженни предложила мне продолжить «обследование», начатое тогда в колледже. Нет, невинность я с ней не потерял – впрочем, у меня уже были, скажем так, пара «нежных объятий» с прекрасными индианками, – но именно тогда и возникли все те зарисовки. А после того, как закончилась научная их часть, я решил ее нарисовать одетой – и потом, по ее настоянию, нарисовал обнаженной в полный рост. Оригиналы я вырвал и отдал ей, а сделанные тут же копии оставил в тетради.

Вздохнув, я отвлекся от сладких воспоминаний и углубился в лес. Я, конечно, не индеец, но следы вижу неплохо, тем более городского человека, бегущего по лесу, как переруганный бизон. Да и Грант, преследовавший Оделла практически по горячим следам, оставил след ничуть не менее заметный.

Ага, бежал Оделл вот до этой поляны. А дальше куда? С другой стороны опушки виден след Гранта – одного. Ну, это меня интересует мало. А вот что это вон там, слева? Понятно, здесь Джонни спрятался и пропустил Гранта мимо. А что дальше? Малинник. И вон там явственно видны следы пребывания медведя. Но в ту сторону следы не идут – и правильно, медведи редко без нужды нападают на людей, но близко приближаться к ним все равно не стоит.

А вот в этом направлении что-то угадывается. Пойдем-ка по этим следам для интереса. Куда это он отправился? Как говорится, «иди на запад, молодой человек»?[57] Там, в Аппалачах, он точно не выживет, у него не то что ружья, а даже ножа с собой нет. Вот разве что выйдет на каких-нибудь индейцев, но после того, что тут натворил Скрэнтон, это может кончиться для него весьма плачевно. Итак, поторопимся…

Надо было мне не забывать одну из любимых пословиц моей бабушки, «haste makes waste»[58]. Кроме следа Оделла, я перестал обращать внимание на то, что происходит вокруг меня. Поэтому я несколько удивился, когда неожиданно ощутил, что земля ушла у меня из-под ног и стремительно помчалась мне навстречу. Практически на лету мои руки подхватили и растянули в стороны, а кто-то уселся на меня сверху, запрокинув голову за волосы назад и зажав рот. Неизвестный со странным акцентом прошептал мне в ухо:

– Представьтесь, мистер, будьте так добры…

12 июня 1755 года. Леса где-то между Сасквеханной и Джуниатой.Джонатан Оделл, хирург

Положение мое было просто отчаянным. У меня не было с собой ни ружья, ни даже ножа – его вместе с ножнами снял с меня Хэйз перед тем, как распутать меня, и сунул в мой мешок, оставшийся там, на холме. А вокруг бродили лишь злые медведи, люди Скрэнтона и индейцы, которые, после того, что учинил с ними Скрэнтон, вряд ли будут ко мне добрее этих самых медведей.

Я вознес молитву к Господу нашему Сладчайшему Иисусу, и даже не заметил, как начал произносить ее вслух; а затем и запел сто сорок девятый Псалом в божественной обработке Исаака Уоттса:

Пойте Господу песнь новую; хвала Ему в собрании святых.Да веселится Израиль о Создателе своем;сыны Сиона да радуются о Царе своем.да хвалят имя Его с ликами, на тимпане и гуслях да поют Ему,ибо благоволит Господь к народу Своему,прославляет смиренных спасением.Да торжествуют святые во славе, да радуются на ложах своих.

И тут вдруг я почувствовал сильный удар по ребрам. Как хирург, успел подумать, что хорошо еще, что они вроде не треснули. Я упал и повернул, как мог, голову. Надо мной возвышался звероподобный Ахиллес Грант. Последовал еще один удар ногой; на этот раз восьмое ребро сильно заныло, а мой мучитель прошипел:

– Заткнись, сволочь! Ты что, хочешь, чтобы сюда сбежались все индейцы, которые бродят в этом лесу?

Другой голос (как мне показалось, Мартина Филлмора) ответил Гранту:

– Ахиллес, не надо! Вспомни, что сказал босс – с его головы не должен упасть ни один волос!

– Волос и не упадет. А после взбучки он хорошо запомнит, как нужно себя вести. Про Брэддока же не беспокойся – Хэйз и Адамс побежали в лагерь и расскажут ему, как все было. – Тут Грант (больше было некому) изо всей силы пнул меня еще раз ногой по ребрам.

– Хватит, Ахиллес, – проворчал еще кто-то; наверное, это Генри Бичер – тот обычно молчал, и его голос я слышал хорошо если два или три раза. – Хватайте эту свинью за руки, и пошли отсюда поскорее.

И вдруг я услышал всхлип Гранта. Я обернулся. Два человека в странной черно-зеленой одежде опустили на землю тела Бичера и Филлмора – почему-то я сразу подумал, что они либо мертвы, либо уже не жильцы, – а третий сидел на моем мучителе, руки которого были стянуты за спиной, а во рту торчало нечто бежевого цвета. Не успел я поблагодарить Господа за неожиданное спасение, как увидел рядом с первыми двумя мертвенно-бледного Вильсона, тоже со стянутыми за спиной руками.

– Это и есть тот самый Оделл? – спросил у него один из зеленых. Акцент его мне показался странным – говорил явно иностранец, но произношение его было ближе всего не к английскому жителей метрополии, а к акценту моей родной колонии Новая Кесария, известной обыкновенно как Нью-Джерси. Вильсон, чей рот точно так же был чем-то забит, лишь кивнул головой.

– Господин Оделл, мы ваши друзья, – обратился ко мне тот же человек, подавая мне руку. – Как ваше самочувствие?

– Мне кажется, что одно из ребер треснуло, а так, в общем, нормально, с учетом ситуации, – вымученно улыбнулся я. – А вы кто?

– Господин Вильсон рассказал нам, что вы бежали из-за протеста против того, что Скрэнтон с его людьми отправились громить индейскую деревню. Да и сам Скрэнтон подтвердил, что приказал вас связать и оставил под охраной. Поэтому у нас к вам претензий никаких. Наш медик осмотрит потом ваши ребра, а пока пройдемте с нами.

– А что с Томом Вильсоном? – спросил я. – Он тоже не принимал участия в убийствах индейцев. Да и человек он очень хороший.

Вильсон с благодарностью посмотрел на меня, но во взгляде его я заметил некий фатализм. Похоже, он решил, что отмучился, и что жизнь его подходит к концу. Но незнакомец ответил:

– Посмотрим. Индейцы требуют, чтобы мы отдали им всех, кто был в группе Скрэнтона. Но решать будет наш командир.

– Благодарю тя, Христе Боже, – возрадовался я. – Индейцы, как я читал у французских философов – люди благородные и, когда разберутся, то ничего Тому не сделают.

Взгляд же Вильсона потускнел, только мне там еще почудилось нечто саркастическое. Да, подумал я, видимо, он маловер – не верит ни в благородных дикарей, ни в промысел Господень. Ну что ж, придется мне помолиться за него, когда буду говорить с командиром этих странных воинов.

Тем временем двое других сноровисто обыскали Гранта и два трупа, сняли с них ружья, ножи и все, что они несли. Связав попарно, они навьючили мешки на Гранта и Вильсона, хотя на последнем уже и так висело два мешка, в одном из которых я узнал свой. Под конвоем зеленых людей мы пошли по лесу в каком-то известном лишь им направлении.

12 июня 1755 года. Деревня Аткваначуке.Кузьма Новиков, он же Ононтио, радушный хозяин

Предупрежденный, что в гости придет не только старший пятнистых людей, но и двое его помощников, я велел Василисе готовить угощения побольше – все мужики любят поесть как следует, да и сытые люди обычно более покладистые и сговорчивые.

Вечером в избу пришли трое – сам Хас и еще двое, назвавшиеся Леонидом и Рустамом. Они поздоровались, с любопытством посмотрели на Василису, которая накрывала на стол, но в дальнейшем предпочитали помалкивать, лишь иногда вставляя фразы и слова, когда Хас вопросительно смотрел на кого-нибудь из них.

Я поставил на стол бутылку виски «Shenk's», пояснив, что этот виски с недавних пор начали изготовлять в Пенсильвании, и Джон Харрис, у которого я купил эту бутылку, утверждал, что оно ничуть не хуже, чем хваленые шотландские и ирландские сорта. Разлив каждому по половине глиняной чашки, я достал кувшин с водой, но Хас, продегустировав содержимое чашки, покачал головой и сказал, что сей почтенный напиток нельзя пить разбавленным.

Чувствовалось, что гости пьют по накатанному, и тосты уже не раз произносились за различными застольями. За хозяев дома, за здоровье… Третий и четвертый тосты удивили меня. Перед тем, как выпить в третий раз, гости молча встали и, не чокаясь, помянули всех своих павших товарищей, в том числе и моего погибшего приемного сына. А четвертый тост был выпит за то, «чтоб не в последний раз так сидели» или чтоб по самим гостям как можно дольше не пили третий…

После того, как виски было выпито изрядно и сидевшие за столом закусили его жареной олениной, я начал разговор, ради которого, собственно, и пригласил их к себе.

– Вижу, гости дорогие, что вы прибыли в наши края откуда-то издалека. Откуда – не знаю, и, хотя вы и говорите по-русски, но на русских мало похожи. Извините, если что не так сказал. Да и появились вы в месте, которое у здешних индейцев считается нехорошим. Старики рассказывали, что ущелье то, откуда вы на свет божий вышли, порой затягивает густой туман. Причем туман не простой, а колдовской. Появляется он словно из ничего – было ясно, солнечно, а потом вдруг – раз, все словно дымом густым застилало. Случается, что люди в этом тумане исчезали бесследно, и больше их никто не видел – ни живыми, ни мертвыми. А бывало и так, что в тумане видения разные появлялись – люди в чудной одежде, дома удивительные. Вот я и думаю – не из того ли тумана вы сюда пришли?

– Ты прав, Кузьма, – чуть помедлив, ответил Хас, – мы пришли из тумана. И мы русские. Как это ни удивительно… Это несмотря на то, что у меня в группе с десяток разных национальностей. Только, как говорил знаменитый русский генерал Василий Филиппович Маргелов: «Неважно, какой у вас цвет кожи или разрез глаз. Для врагов вы все русские». Да, мы вышли из того самого колдовского тумана. А жили мы в другом времени – двести шестьдесят с лишним лет тому вперед. Мы отправились в путь в 2018 году. И вот мы здесь. В это трудно поверить, в том числе и нам. Но это так.

Я удивленно покачал головой. Мне уже приходило на ум, что мои спасители попали в их края откуда-то издалека. Но чтоб они явились из будущего… Никогда бы не поверил в это, если бы не их вид, одежда, оружие диковинное и вещи непонятные. Человеком я был простым, но неглупым. Жизнь научила меня, когда нужно помалкивать, наблюдать и запоминать происходящее вокруг. Я еще раз обдумал сказанное Хасом и решил, что мой новый знакомый и спаситель говорит правду. И, чтобы заслужить его доверие, с ним тоже следует говорить напрямую.

– Русский человек так устроен, – вздохнул я, – что как бы ему ни было хорошо в чужой землице, но домой его тянет, и ничего тут не поделаешь. Я вот что думаю. Надо отсюда уходить подобру-поздорову. Чую, что скоро тут начнется война большая. Англичане нападут на французов и попытаются их прогнать. Только французы тоже воины храбрые, и так просто уйти не захотят. Война будет кровавая, и никто из них не будет щадить друг друга. Ну, и индейцы тоже – ни те, кто будет воевать за французов, ни те, кто станет помогать англичанам. Это сасквеханноки такие мирные, а многим другим – ирокезам, например – все равно, кого резать. А что делать-то? Ведь, как ни крути, нам достанется ото всех по первое число. Лучше будет, если мы, не дожидаясь начала войны, уйдем из этих краев. Можно попробовать пробраться в Россию. Вот только как это сделать? – видя, что Хас и остальные молчат, я продолжил: – Есть у меня одна мысль. Надо сесть на корабль, идущий в Европу, и доплыть до Дании или Швеции. Туда часто приходят корабли из России. Можно заплатить шкиперу, и он возьмет нас на борт. А дома мы найдем к кому обратиться за помощью. Я, когда цесаревне служил, со многими ее приятелями познакомился. Сейчас они, наверное, в большой силе. Да и обузой вы для них не будете – воины вы знатные, а России, матушке нашей, всегда есть с кем воевать.

Я не стал рассказывать своим новым друзьям про то, что молодым был хорошим знакомым Елизаветы Петровны. И мне даже довелось любиться с ней. Ни к чему им это знать. К тому же, если царица узнает и вспомнит меня, то нам окажут царскую милость. А если не вспомнит, так и ладно…